http://mspu.org.ua/ ru Проза - МСПУ: стихи, проза, авторская песня, публицистика, юмор http://mspu.org.ua/yandexlogo.gif http://mspu.org.ua/ DataLife Engine http://mspu.org.ua/prose/5556-na-trope-snovidenij.html Елена Матвеева На тропе сновидений Проза Редактор Sun, 05 Feb 2012 20:14:50 +0200 Елена Матвеева ЛуганскНа тропе сновидений(отрывок из повести) XIV Остаток дня без остановок они ехали по едва приметным тропинкам, уводящим в глубь территории звездан. Миновали открытые участки высокотравья, перемежающиеся перелесками, и скрылись под пологом старого леса. Здесь пахло прелой листвой, в просветах между листьями ослепительно сияла Нолла, звон мошкары перекрывался грозным жужжанием жуков. Глухое постукивание копыт, чуть душный знойный воздух, мерное покачивание в седле навевало сон, и Тальзар периодически клевал носом. Сальди тоже придрёмывала, и, кажется, только Эгесс было всё нипочём. С гордой осанкой, она ехала впереди, маяча остроконечным шлемом, сливаясь с конём в одно целое. Иногда она поворачивалась и отпускала ехидные замечания, вроде: – Дрыхли, смотрите, уши лошадь оттопчет, или будет нос, как у поросёнка!– Отстань! – огрызалась Сальди, в очередной раз снимая шлем и встряхивая взмокшими волосами.– Ты вперёд посматривай, – вторил нолеан, – а то, веточкой в лобик – и будешь рогатой красавицей!Но оба, конечно, не злились, понимая, что подруга, раззадоривая их, просто будит. К вечеру, как и планировала Эгесс, подъехали к старой, полуразрушенной башне, построенной на пригорке и, вероятно, когда-то возвышающейся над округой. Сейчас она походила на огрызок, уныло торчащий среди леса. Пролом в стене напоминал тёмное дупло в стволе гигантского дерева. Верхушка башни полностью разрушилась, но завала внизу не было, а аккуратно сложенные камни говорили о том, что здесь не раз находили приют путники. Колодец сохранился. Напоив коней и вволю напившись, путешественники стали искать пристанище для ночлега. Протиснувшись вовнутрь, звезданы обнаружили тайник с заготовленными сухими дровами, котелком, запасом крупы. Это подарки Духу башни, он не должен ни в чём нуждаться и может приветливо встретить гостей. Сейчас этими гостями были они, и Тальзар понял двойственный смысл обычая звездан: и Духу – уважение, и гостю тепло с угощением. Кроме дров, ничего не тронули, может кому-то этот запас действительно спасёт жизнь. Внутри развалин разложили костёр, наконец, можно было, хоть на время, снять доспехи, дав свободу и отдых телу. Спешно приготовили густую похлёбку на ужин. Ели из одного котелка, посмеивались, вспоминая Эльвига.– Он бы нам такой готовки не спустил, – усмехалась Сальди.– Точно, – вторила Эгесс, – сожрал бы вприкуску с этой кашей.– Кашей? – переспросил нолеан. – Я думал – ем похлёбку…Звезданы рассмеялись.– По мне, главное – «я ем», – скептически заявила Сальди, – а что – вопрос не столь важный.– А Леранда ты так же кормишь? – невольно вырвалось у Тальзара, но из-за смеха девушек нолеан не успел смутиться.– А он у неё сам кормится, – хихикнула Эг, – то травку щипнёт, то орешек грызнёт, то ягодкой животик порадует, бедняга…– Кто б говорил! – в шутливом возмущении фыркнула Сальди. – Таль, она кроме своих снадобий ничего знать не хочет.– Это чем тебе мои отварчики не угодили? – подняла брови Эгесс. – До сих пор всем нравились.– Вот, вот! Таль, попомни моё слово: напоит она своего милого настоечкой, от которой до конца дней ему есть не захочется. – А занятная мысль… – глубокомысленно нахмурилась звездана, – нет аппетита – нет проблемы: что готовить, кому готовить и вообще зачем готовить?Сидя между девушками, нолеан крутил головой, поглядывая то на одну, то на другую. Не без удивления отметил, что сейчас его просто забавляет их шуточная перепалка, хотя раньше он терялся от такого лёгкого ехидства, злился на себя и всех звездан вместе взятых. Тальзар изподволь наблюдал за Сальди, она была явно изнурена, хоть и бодрилась, но, по сравнению с подругой, дорога далась ей нелегко. Притворство сквозило, выдавая усталость. Видимо, Эгесс предвидела это, и неслучайно была против её компании. Успели поесть как раз к ночи, которая стремительно наступала, разливая мягкую, густую темноту. – Сальди будет спать, – сказала Эгесс приказным тоном, – а ты, Тальзар, сменишь меня. К утру разбужу. Отдыхайте. Прихватив одеяло, Эгесс вышла. –И не поспоришь… – проворчала Сальди. – Тихой ночи, Таль, – зевнула она, и, завернувшись в плащ, свернулась калачиком прямо на земле у костра. Тальзар устроился чуть в стороне и попытался заснуть. Не получалось. Нет, он, конечно, привык спать в самых неудобных местах, и голая земля не казалась жёсткой, и даже присутствие рядом спящей девушки уже не смущало его. Но сон не шёл. Юноша крутился, вертелся, зажмуривался, натягивал плащ на голову – бесполезно. Наконец он сел. Сальди мирно спала, один нос виднелся из-под плаща. Уголья дышали приятным жаром, иногда тихо потрескивая и переливаясь седыми чешуйками. Высоко над головой виднелся край тёмного неба, усыпанного звёздами. Осторожно поднявшись, юноша выбрался наружу. Чуть в стороне, возле стены, виднелся тёмным силуэт, Эгесс. Набросив на себя одеяло, она словно сливалась со стеной, и только пламя костра, обложенного камнями, неуверенными, трепещущими языками, высвечивало лицо звезданы. Тальзар почему-то решил, что глаза у неё закрыты. Он стал тихо подходить, и мог поклясться, что делал это мастерски, но девушка вдруг спросила:– Не спится, Таль?– Сам не знаю почему, – вздохнул юноша. – Пока ели, хотел хоть на миг закрыть глаза, даже обрадовался, что вторым в карауле быть, а лёг – никак сон не идёт.Он присел напротив звезданы. Глаза у неё действительно были закрыты, сидела она скрестив ноги и чуть раскачиваясь. Некоторое время он с любопытством рассматривал девушку.– Что ты делаешь?– Я слушаю ночь, наблюдаю лес, – тихо ответила она.– Смотреть на лес приятнее днём.– Я сказала: наблюдаю и слушаю.– Это очередной секрет подруг, который не всякому положено знать? Или это сокровенно «волчья» тайна, которую не положено знать мужчине?Эгесс тихонько засмеялась, открыла глаза; они блестели в свете трепещущих язычков огня. Повернувшись к юноше и склонив голову, она с интересом посмотрела на него. А может, это только показалось нолеану?– Ты уже как Эльвиг: ни слова без ехидства?– Куда мне? Равных Эльвигу не найти, – усмехнулся нолеан, – но кое в чём я с ним, может, и согласен.– Кое в чём? В полутьме Тальзар плохо видел лицо звезданы, и это настораживало и беспокоило его.– Эг, я, конечно, новый среди вас, но и за это короткое время столько насмотрелся, а ещё больше наслушался намёков, недоговорок, отловил многозначительные взгляды, что иногда просто чувствую себя чужим…– А ты – свой?..Тальзара бросило в жар, сердце бешено застучало, норовя проломить грудь, выскочить наружу и лететь без оглядки. Вопрос был как случайный выстрел, попавший точно в мишень. В его положении эта двусмысленность повергала в смятение, и юноша теперь благословил темноту, скрывающую его растерянность.– По крайней мере, я на это надеялся, – промямлил он, пугаясь своего глухого дрогнувшего голоса.Какие-то мгновения молчания – и вдруг Эгесс неожиданно рассмеялась. Она развернула край одеяла и, взяв нолеана за руку, потянула к себе.– Иди ко мне, Таль.Она сделала это с нежной игривостью и одновременно так настойчиво, что Тальзар подчинился. Подсев к ней, юноша ощутил приятную волну нахлынувшего спокойствия и какой-то незнакомой волнующей нежности. Набросив на него край одеяла, она прижалась тёплым плечом, и это тепло, словно струйка, побежало по телу нолеана, разливаясь приятной ласковой волной. – Прислонись к стене, чтобы сидеть удобно, – сказала девушка. – Закрой глаза и слушай. Только слушай…Тальзар честно жмурился, но ничего не слышал. Эгесс, приблизившись к его уху, едва слышно прошептала:– Расслабь всё тело. Стань мягким, как жир светильника. Не бойся, доверься мне. Сейчас нет опасности, ни зверь, ни человек не угрожают нам. Тальзар с готовностью верил, ощущая блаженную лёгкость, словно доспехи снял. Голова его отклонилась назад и, если бы не стена, запрокинулась бы ещё дальше.– Молодец. Всё правильно, – нашёптывала звездана. – А теперь слушай, как поёт ночь. Трещат поленья в костре, прошуршали крылья летучей мыши… Тальзар медленно погружался в море звуков, которые незаметно, поодиночке подкрадывались, постепенно сливаясь в единую мелодию. Совсем рядом робко пробовала голос цикада; издалека доносились булькающие голоса древесных лягушек; протяжно и тревожно вскрикивали ночные птицы; под тихим дыханием ветерка сонно шелестели листья деревьев; недалеко кто-то возился в кустах.– А теперь посмотри на лес, – продолжала шептать звездана.Тальзар открыл глаза. Тёмная масса леса посветлела, и на ней проступали смутные силуэты верхушек деревьев. – Смотри не моргая на небо, сквозь ветви крон.Тальзар ничего не понимал, но, доверяя звездане, честно таращился в темноту. То ли костёр притух, то ли Прено вышла на ночную небесную тропу, лаская своими лучами Триллиту, но в какой-то миг случилось чудо. Мир словно вспыхнул тёмным светом. Каждая веточка, каждый листик трепетали, окаймлённые серебристо-фиолетовым сиянием.– О, Боги! – прошептал юноша. – Что это?..– Тише, а то спугнёшь видение.– Я это действительно вижу, или ты захватила мои мысли?– Видишь. Я просто подсказала, как это сделать.– Но что это?– Тела деревьев. Обычно их не видно, но они есть у всех.– И у людей? – у Тальзара перехватило дух от восхищения.– Конечно, только увидеть сложнее.– А можно попробовать? – юношу раздирало любопытство.– Что ж, – сказала, помолчав, звездана, – попробуй. Не двигайся.Девушка осторожно выбралась из-под одеяла и пересела на другую сторону костра. Расшнуровав, спустила с плечей безрукавку.– Медленно переведи взгляд и посмотри как бы мимо меня. Внизу одежда тёмная, увидеть не получится, а вот вокруг головы, на плечах… – она замолчала.– Клянусь Триллитой! – прошептал юноша, – тебя словно две, а над головой дрожит туманный столбик…– Ты восхищаешь меня, Таль, – улыбнулась звездана, – но на сегодня, пожалуй, хватит. Тебе пора отдохнуть.Она снова надела безрукавку и нырнула под одеяло.– Какой отдых? Это ты восхитила меня, Эг! Даже не подозревал о таком… Теперь точно не засну!– Заснёшь, – засмеялась девушка. – Клади мне голову на колени и смотри на небо. Представь, что ты паришь как птица и, взлетая, приближаешься к звёздам. Они молча смотрели в ночное небо. Голова Тальзара лежала на коленях звезданы, которая, откинувшись на стену, тоже смотрела на звёзды. Тальзару было уютно и спокойно, ночной воздух, наполненный ароматами, кружил голову своей упоительной свежестью, а наброшенное одеяло согревало, создавая ощущение безопасности.– Я очень люблю звёзды, - тихо произнесла Эгесс. – Маленькой я всегда выходила ночью и разговаривала с ними, – она усмехнулась, – и, знаешь, мне казалось, что они мне отвечают своим мерцанием.– Эг, приоткрыв дверь, ты позволила заглянуть в свою жизнь, – волнуясь, сказал юноша. – Хочу ответить тем же, довериться тебе. Иногда мне приходят на ум красивые слова. Они льются против желания, складываются в ритмичные строки. Я никогда никому не говорил, но тебе можно. Послушай: Раскинув сияющий чёрный шатёр,Гюфии ночи ткут звёздный узор, Манят к неведомым, дальним мирам И отдают в сладкий плен дивным снам. Гюфии снов и гюфии звёзд Вместе в единый слились хоровод, Сон в колеснице своей золотой Снова уводит меня за собой. Там, на тропе сновидений и грёз, Стать на мгновенье смогу сам собой…– Это завораживающе красиво, Таль, – прошептала звездана.– Тебе правда понравилось?– Это музыка твоей души – и она прекрасна, только немного грустная. Почему ты никому не рассказывал раньше?– Для настоящего воина это лишнее, мешает главному в жизни мужчины.– Не согласна. Кто сказал тебе эту глупость?– По крайней мере, так считал мой дядя.– Дядя? – девушка смутилась.– Да, он воспитывал меня после смерти родителей– Прости, он, вероятно, достойный человек, но я не согласна, он ошибается. Воин должен иметь нежное сердце. – Но в бою побеждает сила, умение, разум наконец. Когда бог войны поднимает копьё и тень крыльев гюфий смерти накрывает мир, сердце молчит…– Оно ведёт в бой, – перебила звездана, – горячее и трепетное. Там, глубоко, под доспехами железного тела, в твоём сердце те, ради кого ты становишься живым оружием и готов отдать даже жизнь. – Не знаю, Эгесс, наша жизнь сложна и запутана. Правда, ложь сплетены в единый клубок. Раньше для меня всё было ясно, а теперь я уже ни в чём не уверен.– Что же смущает тебя?Что мог на это ответить Тальзар? То, что он, разведчик нолеан, пришёл, чтобы найти их уязвимые стороны и вернее направить смертельный удар? И как можно понять, как назвать того, кто ослаб духом и проникся сочувствием, нет, симпатией к врагу? Для одних – враг, для других – предатель. Имеет ли он вообще право жить и называться человеком – безвольная улитка, которая только и может, что прятаться в раковину? Как сказать ей об этом? Нет. Конечно, он ответил другое.– В чём правда хищника, козы и травинки? Каждый из них хочет и есть, и жить.– Мать-Прародительница всего живого создала их друг для друга, и они не имеют выбора. Человеку позволено выбирать. Он может съесть козу или питаться её молоком; есть плоды деревьев и трав. Люди не боги, только подобны им, но могут призвать на помощь того, кто, по их мнению, сможет помочь. Бог войны распускает свои знамёна, когда люди взывают к нему и отдаются в его власть. Но люди могут договориться и не тревожить кровавое божество.– Почему же не могут договориться звезданы с нолеанами? – тихо спросил юноша.– Не знаю, Таль, – девушка, ласково взъерошив волосы, погладила нолеана по голове. – Ты прав, всё, что происходит, не достойно человека. Единственное, что может нас оправдать: мы защищаемся, мы на своей земле. Для нас война справедлива. Если мы переступим прежние границы свободных земель, война станет справедливой для нолеанов. Надеюсь, этого не случится. По крайней мере, не хотела бы участвовать в этом.Тальзар молчал, замерев, отдаваясь приятной неге легкого прикосновения тёплых рук девушки.«Что со мной? – думал он. – Млеть в руках звезданы. Что может быть позорнее для нолеанского воина? – Эгесс, снова запустив пальцы в чёрные локоны, ласкающе провела ими по его голове. – Ну, и пусть, пусть! Всё останется где-то в прошлом, или будет в будущем, но сейчас…» – Тальзар боялся нарушить очарование покоя, прелесть трепетных, неожиданно возникших мгновений.– Так хочется, – тихо сказала девушка, – навестить свой дом, родных, подруг и друзей, знать, что все они живы.– Я хотел бы остаться здесь и, открыв утром глаза, вспомнить, что нет войны, – Тальзар незаметно погружался в мягкие объятия дрёмы.– Почему именно здесь? – голос девушки долетал издалека, словно шелест листьев.– Здесь хорошо, – улыбнулся юноша. – Наверное, потому, что здесь мой дом… Тальзар не заметил, как уснул. И снился ему удивительный сон. Он лежал в лодке, над ним раскинулось ночное небо. На фоне звёзд, словно в сиянии, появилось лицо Эгесс. Она молча смотрела и тихо улыбалась.– У тебя улыбка моей мамы.– Мы похожи?– Нет. Ты сильная, ты звездана, но улыбка…Её лицо приблизилось, и Тальзар ощутил лёгкое прикосновение её губ, запах волос…– Эсси…- прошептал юноша.– Меня так никто не называет…– Я всегда тебя так называю. С тех пор как встретил. Тебе не нравится?– Нравится. А тебе?Эгесс поцеловала Тальзара, и он не мог не ответить, ощущая влекущую, кружащую голову волну нежности.– Зачем ты это делаешь? – юноша пытался удержаться за здравый смысл.– Я неприятна тебе?– Я боюсь потерять голову…– Не бойся, я никогда не воспользуюсь своим правом.– Я не боюсь. Ты просто не успеешь это сделать.– Почему?– Нам не судьба быть вместе. Наступит момент – и придётся расстаться.– Останься. – Не могу, не всё зависит от наших желаний. Да и ты, захочешь ли меня другого? А этот уйдёт вместе со сном.– «Там, на тропе сновидений и грёз, Стать на мгновенье смогу сам собой…»?– Запомнила? – улыбнулся юноша. – Этот сон такой странный, и просыпаться не хочется.– Мы все меняемся во сне.– И какой Тальзар тебе нравится больше?– Оба. Таль очень сильный и властный. Одев одежды смирения, он, словно в танце, играет эту роль. Но иногда, если внимательно присмотреться, кажется, что ещё мгновение – и он, сорвавшись, разнесёт всё вокруг.– Тебя это пугает?– Скорее, интересно. Пугает неизвестность, а я знаю тебя.– Откуда? Ты не можешь меня знать.– Ты прав, я неправильно сказала. Я ощущаю тебя. Вот здесь.Тальзар почувствовал, как Эгесс взяла его руку и положила себе на живот, не успел он смутиться, как её рука легла ему на живот. Нолеан невольно вздрогнул, – не успел он ещё привыкнуть к вольным обращениям звездан. Перед глазами поплыло и закружилось звёздное небо.– Тише, тише, успокойся, – она отпустила его руку, – мне тяжело держать тебя, помоги мне, – голос звезданы удалялся. – Дыши глубоко.Тальзар успокоился, он снова увидел звёздное небо и лицо Эгесс.– Вспомни: когда мы отбивали детей у падальщиков, ты видел меня?– Да… Картина боя медленно, отрывками всплывала в памяти: овраг, поросший редким лесом, взрытая копытами коней земля, смешанная с содранной листовой подстилкой, застывшее в неестественной позе тело убитого, струйка крови, медленно впитывающаяся в землю…– Вспомни именно меня и посмотри со стороны не как участник, а как наблюдатель. Я помогу тебе. В какой-то миг возникла фигура Эгесс. Это был конец боя. Тальзар, оглянувшись, увидел её с выбившимися из-под шлема взмокшими прядками золотистых волос, раскрасневшуюся, с обнажённым мечом. Карие глаза стали совсем темными то ли от гнева, то ли от тени, отбрасываемой козырьком шлема. Брызги крови на блестящих пластинах кожаных тёмно-коричневых доспехов... «Надо же, – удивился Тальзар, – вспоминается то, что раньше не заметил».– Представь, как ты словно входишь в меня, и твой позвоночник сливается с моим. Слушай, что у тебя в животе?«Снова чушь несёт», – подумал Тальзар, и в то же момент ощутил, что тело натянуто, словно лук, готовый выстрелить в любой момент. В животе пульсировал горячий клубок, словно свернувшаяся змея, готовая превратиться в стрелу в стремительном броске. Ощущения были мимолётны, но такими явными, что сомнения в их истинности не возникало.– Понял? – спросила девушка, и тут же предупредила: – Не отвечай, дыши спокойно. Так же я ощущаю тебя, того Таля, и ты похож на меня.– А другой?– Другой у меня здесь, – она положила руку ему на грудь. – Этот Таль печален, мечтателен, он страдает от чужой боли, но, стесняясь, скрывает, прячет так глубоко, что только во сне это всплывает. Обида и боль под накидкой суровости рождают Таля-воина, который своей силой ломает и давит Таля-мечтателя.– Его зовут Зарик. Так называла меня мама, да и все в семье. Деревья, река и звёзды разговаривали с ним, птицы учили петь, и слова сами складывались в стихи, детские, наивные, но добрые. Это было слишком давно, тот Зарик умер. А какая ты, Эсси? Можно узнать тебя?– Попробуй. Делай всё так же, но слушай сердцем. Здесь, в груди, у тебя тонкая трепещущая плёночка. Дыши и растворяйся во мне, сливайся с моим дыханием. Прикрой глаза, отдайся ощущениям.«Интересно, как во сне можно прикрыть глаза?» – подумал Тальзар, и тут же погрузился в нечто невесомое, мягкое. Он висел в нежно-розовом сиянии, и теплые невидимые волны поддерживали и ласкали его. Из глубины памяти всплывали детские ощущения покоя и любви ко всему, чего касается взгляд; кажется, он слышал песню или мелодию звучащей струны, влекущую ввысь и обнимающую весь мир. Светлая тоска наполняла сердцеУ Тальзара на миг перехватило горло, словно он пел эту песню души. Видение задрожало, закружился розовый вихрь, несущий юношу в пропасть. Издалека он услышал голос звезданы:– Ты не прав. Зарик не умер, он ждёт освобождения. Помоги ему…– голос уплыл, стихая эхом. Тальзар вынырнул из сна, как из стремительного водоворота реки. Звёзды поблекли, над лесом небо окрасилось в сиреневые тона – вставала Нолла. «Чи-чи фьють, чи-чи фьють», – тревожил предрассветную тишину полусонный свист просыпающейся птахи. Тальзар лежал на земле, прикрытый одеялом. Рядом, прислонившись к стене, сидела Эгесс. Как только нолеан шевельнулся, она повернулась к нему. – Эг, что же ты не разбудила меня? – юноша сел.– Жаль было трогать, – улыбнулась она, – так мирно спал. – Что тебе снилось?– Странный и удивительный сон, – Тальзар совсем было собрался поведать о ночном видении, но осёкся, поняв, что не сможет рассказать ни о поцелуе, ни о других ощущениях на грани реальности. – Только… – сникая, промямлил он, – только забывается всё мгновенно. Стоит глаза открыть.– Бывает, – улыбнувшись, вздохнула звездана и потянулась, подняв руки вверх. – Пожалуй, пора собираться. – Она порывисто встала– Ты же не спала совсем! Отдохни, ещё есть время, – подскочил Тальзар.– Я отдохнула, не спорь.Она собралась уйти, но Тальзар, точимый червём угрызений, в бездумном порыве, схватил её за плечо.– До рассвета отдохни, я соберу всё в дорогу.На мгновение оба застыли. На лице звезданы было такое изумление, что нолеан отчётливо понял: « Я сделал глупость, не исключено, что последнюю. Ну, конечно же! Не мог мужчина так бесцеремонно схватить их волчье величество…»– Прости, – он убрал руку, отпуская девушку. – Просто я позорно проспал всю ночь, а ты… – мямлил он, отводя взгляд, – нам целый день ехать…– Таль, звездана положила ему на плечо руку, – пока прохладно, надо ехать. Дадим отдых коням в полдень, обещаю – вздремну, а ты покараулишь. А теперь я разбужу Сальди, а ты закипяти воду, подкрепиться не мешает. – Ты не обиделась?– Ты, конечно, наглец, но…– звездана усмехнулась, – но милый. Спасибо.Она пошла к пролому в башне.– За что? – не понял юноша.– Именно за это! – не оборачиваясь, на ходу ответила она, скрываясь в развалинах.Что за человек! Поди – пойми этих звездан… Или правда у них обычаи для того, чтобы получать удовольствие от их нарушения? http://mspu.org.ua/prose/5552-spasibo-tovarishhu-stalinu-za-nashe-schastlivoe.html Александр Хавчин «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» http://www.port-folio.org/2012/part5.html Проза Редактор Sun, 05 Feb 2012 18:23:41 +0200 Александр Хавчин «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» По радио передают Четвертую симфонию Чайковского, и память возвращает меня в март 1953 года, когда из всех репродукторов почти беспрерывно звучала прекрасная классическая музыка… В детстве я жил в раю. Наша страна была полна счастья, и нам, детишкам, сказочно повезло родиться именно в СССР. Всюду звучали песни, утверждавшие, что мы должны были быть счастливыми: «Эх, хорошо в стране Советской жить!» «Под счастливою звездою Мы живем в стране родной!» «Я другой такой страны такой не знаю!» Словом, спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство! Или, что, впрочем, то же самое: за детство счастливое наше спасибо, родная страна! Люблю ли я товарища Сталина? Вопрос показался бы мне нелепым. Люблю ли я родителей, люблю ли я Родину, солнце, небо – всё то, что пребудет всегда и что дало мне жизнь? Как же можно НЕ любить товарища Сталина! Все было просто чудесно. Советские люди каждый день задували новые домны, строили канал Волга - Дон, внедряли скоростные методы резания и торфо-перегнойные горшочки, сажали эвкалипты, водили тяжеловесные поезда, добивались рекордных надоев. Китайские друзья тоже задували новые домны. Очень тревожило меня, что американские империалисты хотели раздуть пожар новой войны и поработить свободолюбивый корейский народ, но им противостояли борцы за мир, люди доброй воли, и не было сомнений в том, что мы победим. (Не шутит ли со мной память дурную шутку? Не подставляю ли я себя сегодняшнего на место того пацана? Может ли ребенок шести-семи лет воспринимать и воспроизводить подобные пропагандистские штампы? В 1979 г. я слышал, как моя пятилетняя дочь, играя с подругой, произнесла с интонациями телевизионного диктора: «Сегодня в Кремле Леонид Ильич Брежнев объявил соревнование за экономную пятилетку»…. Дети, если не умнее, то, во всяком случае, наблюдательнее, чем думают взрослые, и я, стараюсь всего лишь воспроизвести свои старые-старые впечатления.) Наша семья, четыре человека, в 1951 году переехала из комнаты в общежитии, мы получили целых две комнаты (квартира, естественно, была коммунальной). Каждый год к первому апреля, моему дню рождения, снижались цены. Ощущение счастья дополнялось ощущением постоянного страха – страха потерять это счастье и попасть из рая прямиком в ад. В нашем детском саду один мальчик, балуясь, искажал слова известного спортивного марша «Закаляйся, как сталь!» довольно нелепым образом: «Закукаляйся, как Сталин!». Другой мальчик очень серьезно предупредил его: «Так о товарище Сталине нельзя, потому что товарищ Сталин – вождь». И тут же сообщил воспитательнице: «А Юра поет всякие глупости, «закукаляйся, как Сталин!» Воспитательница побледнела, и вся наша группа окончательно утвердилась в догадке: Юра совершил нечто ужасное. Вечером, когда нас забирали родители, воспитательница, понизив голос, говорила Юриной маме, что ее мальчик пел «закукаляйся, как Сталин». Юрина мама тоже побледнела. - Вы уж внушите вашему ребенку хорошенько, - продолжала воспитательница страстным шепотом.- Вы же понимаете: если что, далеко ли до беды, начнут выяснять – от кого ребенок такое слышал и где - дома или в детском саду… Одна девочка бегала по двору и кричала: «Сталин дурак, Сталин дурак!». А потом девочку и ее родителей посадили в тюрьму. Не помню, чтобы кто-то нам об этом рассказывал (да и нельзя себе представить, чтобы эти чудовищные слова о товарище Сталине могли быть повторены, процитированы!), но… эта легенда, как и всякая легенда, на чем-то же должны была основываться. И я, и все мы, дошкольники, каким-то образом знали, чтО бывает с людьми, которые не любят товарища Сталина. Меня очень занимала проблема, ходит ли Сталин в туалет, а если ходит, то пукает ли, но я не отваживался спросить об этом родителей. Много позже выяснилось, что не я один такой и что тот кощунственный вопрос мучил многих моих ровесников. …Когда в нашу семью пришла беда, оставалась одна надежда: на товарища Сталина. Это самое тяжелое воспоминание моего детства. Мой папа, мой веселый, сильный, добрый папа лежит, закрыв лицо руками, и рыдает: «Они мне не поверили!» Отец перестал ходить на работу в редакцию, Зато стала ходить на работу мама. Это было совершенно непривычно – видеть отца дома в будний день, он часами ходил по комнате и вместо статей всё писал письмо лично товарищу Сталину, просил разобраться в его деле. В детском саду на занятиях по рисованию мне вздумалось изобразить советский самолет, который сбивает фашистского стервятника. - Обратите внимание, у Хавчина свастика на немецком самолете крупнее, чем красная звезда,- сказала наша воспитательница другой воспитательнице. И нехорошо посмотрела на меня. – Сразу видно, кому он втайне сочувствует. - И не говорите: яблоко от яблони недалеко падает. Когда товарищ Сталин умер, должен был наступить конец света. Меня удивляло, что эта катастрофа не была ознаменована каким-то глобальным стихийным явлением: невосходом солнца, невиданной бурей или хотя бы пожаром. По улицам ходило много военных и милиционеров с траурными черно-красными повязками, по радио передавали симфоническую музыку (я уже знал финал Четвертой Чайковской, «березку»), но в общем и целом жизнь продолжалась, как прежде. Это меня слегка разочаровывало. - Теперь начнется самое страшное, - шепотом (тогда многие говорили шепотом) сказал моему отцу полковник инженерных войск Рошаль из первого подъезда. - Да, теперь надеяться не на что, - шепотом отвечал мой отец. Скорбь советского народа была огромна, но, как ни странно, далеко не у всех людей были заплаканные или хотя бы грустные лица. Кое-кто вел себя совсем как обычно, а соседка всё беспокоилась, будет ли булочная открыта в день похорон. Пошлость ее тревоги меня оскорбляла!.. …В феврале 1953 года, майора Виктора Александровича Хавчина, литературного секретаря окружной газеты, исключили из партии и выгнали из армии. Дежуря по выпуску газетного номера, мой отец должен был сократить пять строк в одном небольшом материале. Он выбросил последнее предложение в длинной цитате из товарища Сталина, поскольку та же самая цитата приводилась на первой полосе, в передовой статье. Можно ли за это исключать из партии и увольнять из армии? Значит, можно. Ведь была поставлена задача избавиться от евреев в Политуправлении округа, а более серьезных прегрешений за майором Хавчиным не нашлось, он был хорошим работником. Член партбюро редакции подполковник Н. жил под нами и приятельствовал с моим отцом, Я часто бывал у них дома, играл с дочкой подполковника, моей ровесницей, и одно из самых ярких впечатлений моего детства – совместный просмотр диафильма «Синдбад-мореход». О подробностях этой истории в нашей семье не говорили, но однажды, роясь в тумбочке со старыми бумагами, я наткнулся на копию протокола партийного собрания, которое подготовил и вел наш сосед-подполковник. Все выступавшие были согласны с тем, что сократить цитату товарища Сталина – огромная политическая ошибка, в результате которой снизилась идейно-воспитательная сила газеты. Мой отец соглашался: да, допущена огромная ошибка, но просил поверить, что допущена не по злому умыслу, и оставить его в рядах ленинско-сталинской партии. Меня потрясло одно место из протокола, такой обмен репликами: «КАПИТАН Т.: Скажите, Хавчин, как вам удалось пролезть в партию? ХАВЧИН: Я вступил в партию на передовой Ленфронта. КАПИТАН Т.: С какой стороны фронта вы воевали?» Предположение, что человек, с которым они не один год работали вместе, офицер с боевыми наградами и именными часами «Доблестному защитнику Ленинграда», - мог воевать на стороне фашистов, было достаточно эксцентричным. Возможно, по тогдашней логике, субъект, способный сократить цитату товарища Сталина, мог оказаться хорошо замаскированным врагом. Но я склонен думать, что тот капитан Т. не столько даже хотел поглумиться над беззащитной жертвой, сколько продемонстрировать свою преданность политике партии и правительства: вот, мол, до какой гнусности я могу дойти в своем рвении! (Кстати, мой отец, сотрудник ленинградской газеты «Смена» и корпункта «Комсомольской правды», белобилетник (он страдал тяжелейшей астмой), в сентябре 1941 года ушел в народное ополчение, наскоро прошел обучение на второго номера пулеметного расчета… После войны он просил о демобилизации, но из Москвы ему ответили: «Вы сами должны понимать, как нужны военной печати журналисты с Вашим опытом». Это письмо я тоже нашел в бумагах отца). И никто из сослуживцев, не раз бывавших у нас в гостях, отдыхавших вместе с нами в доме отдыха, – ни один человек не посмел… Нет, я понимаю, что открыто заступиться было слишком опасно, этого никто не вправе требовать. Но промолчать, наверное, было можно? В травле приняли участие все. Правда, одни выступали злобно, другие как-то вяло, словно из-под палки. Но отметились все. Товарищ Сталин мог гордиться верными солдатами своей партии. Я не хочу касаться темы государственного антисемитизма и намекать на то, что недостойное поведение сослуживцев отца могло быть объяснено антисемитизмом бытовым. Вряд ли что-то принципиально изменилось бы, если бы приказ «очистить» армию касался лиц, у которых вдруг обнаружились родственники за границей и топу подобные порочащие обстоятельства. Дело не в конкретных поводах. И не в вечной и неизменной подлости человеческой натуры. А в том, что внешняя среда может способствовать развитию подлости, может эту подлость подавлять и держать под контролем, может быть нейтральной по отношению к подлости. В зависимости от этого подлость, хоть она и неистребима, неискоренима, проявляется по-разному в разные эпохи. Судя по русской классической литературе, вряд ли все полковое офицерство смолчало бы, глядя на то, как начальство преследует сослуживца за каждую мелочь. Можно предположить, что кто-то непременно возмутился бы и встал на защиту. Легко можно представить себе, что и при Хрущеве, и при Брежневе весь коллектив, как один человек – кто из трусости, кто из конформизма, кто искренне веря в справедливость происходящего, – заклеймил бы того, кого предписано заклеймить. Но так же легко себе представить, что кто-то предпочел бы тихо уклониться, а кто-то и взбунтовался. Страх был уже совсем не тот, что при товарище Сталине, и вера была не та, соответственно, и подлость выглядела куда подлее. Отказ Пастернака гневно осудить собратьев по цеху выглядел как героическое безумие. Эренбург, отказавшись гневно осудить Пастернака, выглядел как «просто» порядочный человек. Как ни странно, жизнь продолжалась и после смерти Отца Народов. Семей, переживавших похожие беды, в нашей стране были миллионы. Да и можно ли назвать это настоящей бедой? Ведь в конце концов, отца только уволили, а не арестовали, и нас не выселили из ведомственного дома, меня даже не исключили из детского сада, хотя он был тоже ведомственный. Трудно поверить, но спустя каких-то два три месяца имя Великого и Гениального почти исчезло со страниц партийно-советской печати. Ужасный проступок моего отца – поднялась рука сократить сталинскую цитату!! – теперь уже не выглядел таким ужасным. Его восстановили в партии, предложили вернуться на прежнее место, но он отказался: «Я не смогу каждый день видеть этих людей»,- и нашел работу в другой газете. Оказалось, справедливость может восторжествовать и помимо товарища Сталина. О разоблачении культа личности я узнал не от взрослых, а от соседа по парте. Он по секрету сообщил, что на партийном съезде Хрущев приказал больше не считать товарища Сталина великим, потому что он зазря убил много хороших людей. Я был оглушен и подавлен, и поверить не мог, и понимал, что ТАКОЕ мой сосед придумать не мог. Мне помнится, что и мои родители, и учителя, и соседи были не столько огорчены или обрадованы слухами о докладе Хрущева и скупыми комментариями газеты «Правда», сколько подавлены и растеряны. Если отец народов «оказался не отцом, а сукою», если Сталин не великий вождь и учитель, а тиран и почти преступник, то кто же тогда все партийцы, даже все граждане СССР? Получается, все оказались в большей или меньшей мере опозоренными: зачем же верили, как богу, зачем поклонялись человеку, совершавшему серьезные ошибки? Особенно болезненно переживали развенчание Генералиссимуса наши знакомые - участники войны (т.е. большинство мужчин старше 29 лет). Критика в адрес Верховного Главнокомандующего, по логике, никак не должна была умалить значение их подвигов, их жертв. Но это по логике, а психологически понятно, что посрамление товарища Сталина при невозможности открыто встать на его защиту (а эта невозможность была обусловлена партийной дисциплиной, страхом лишиться партбилета) ощущалась как собственное унижение. Пропаганда намертво привязала Победу к образу Человека с трубкой, и покушение на символ оскорбляло, словно покушение на самое Победу. Поначалу обсуждать «разоблачение культа» было страшно: а ну, как все происходящее - чудовищное недоразумение или провокация? Хрущева сейчас снимут и объявят врагом народа, а КГБ начнет сажать тех, кто слишком активно одобрял «возвращение к ленинским нормам». Сталину удалось так вышколить, выдрессировать свои кадры, что они, кадры, не смели протестовать даже против низвержения кумира, которому продолжали тайно поклоняться. По остроумному замечанию Леонида Радзиховского, там, где нет двух разных партий, роль жесткой оппозиции выпадает законным наследникам. Но бывшие верные ученики и соратники товарища Сталина – Молотов, Маленков, Хрущев, Булганин и прочие в этой ситуации выглядели весьма двусмысленно. Перед ними крайне остро стояла вечная проблема наследников-разоблачителей: как объяснить свое активное участие в делах разоблачаемого предшественника. Удовлетворительного объяснения так и не удалось найти. Что примечательно: из учеников и соратников Ленина ни один от него не отрекся, в том числе и те, кого Сталин обвинял в измене ленинизму. Троцкий, например, яростно доказывал, что он-то сохраняет беспредельную верность ленинизму, а изменник как раз Сталин. У Хрущева нашелся защитник – Анастас Микоян. От Великого же и Гениального Вождя первыми открестились его ближайшие соратники и помощники, те, кого он на протяжении десятилетий терпеливо подбирал, пестовал, испытывал. В дальнейшем с такой же легкостью партийная верхушка открестится от Хрущева, от Брежнева. Но отношение к Сталину особенно показательно: предателем Богочеловека оказался один апостол из двенадцати, а вот предателями человекобога Сталина – все апостолы. (Промолчать, когда бывшего Спасителя переназначали Антихристом, - разве это не отречение?) …Когда пыль немного улеглась и народ осмелел, стало выясняться, как много наших родственников и знакомых пострадали от культа. Прежде это надо было тщательно скрывать, а теперь чуть ли не хорошим тоном стало рассказывать о репрессированных членах семьи, почти хвастать этим обстоятельством: оно служило как бы свидетельством лояльности в изменившихся обстоятельствах. Наша соседка, например, призналась, что ее отца, попа, расстреляли в тридцатом году. За что? Да, собственно, за то, что был попом. Ощущение счастья вернулось ко мне лет в пятнадцать, в самом начале шестидесятых. Партия торжественно провозгласила: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!», а было известно, что все намеченное партией непременно выполняется. Правда, лет за сорок до того Ленин обещал молодежи, что лет через десять-пятнадцать она увидит бесклассовое общество. А товарищ Сталин незадолго до смерти, со свойственным ему удивительным даром исторического предвидения, уверял, что вскоре социалистические страны будут вывозить излишки своей продукции на бьющийся в сетях очередного кризиса Запад. Но раньше это было на уровне гениальных догадок, а сейчас, в Программе КПСС, принятой XXII съездом КПСС, всё было выверено и научно обосновано. И действительность подтверждала дерзновенные мечты: настала эпоха развернутого построения! Символом обновления, освобождения от прошлого стали новые рубли. Почему-то после их введения на базаре все резко подорожало: пучок зелени, стоивший 10 копеек «старыми», стал продаваться не за копейку «новыми», а за пять, потом и те же 10 копеек. Но кто, кроме старых ворчунов- пенсионеров и домохозяек, обращал внимание на такие мелочи? Кстати, пенсии повысили, теперь на них стало возможным жить не впроголодь. При Хрущеве (10 мая 1956 г.) отменили плату за обучение в старших классах и вузах, введенную при товарище Сталине (Пост. СНК СССР №638 от 26 октября 1940 г.). Колхозники получили паспорта, т.е. перестали быть крепостными. Промышленное производство, заготовки сельхозпродукции, объем бытовых услуг населению росли стремительными темпами, так же как и благосостояние трудящихся. Советский человек первым вышел космос, люди получали новые квартиры, в столовых лежал бесплатный хлеб, все новые народы Африки освобождались от колониальной зависимости и вступали на путь социализма, и впереди открывались такие перспективы, что дух захватывало. Мы бегали смотреть, как разрушают православный собор на Новопоселенском колхозном базаре. Говорили, что на этом месте, вместо базара и соседнего кладбища, будет построен Дворец спорта. Да, это было настоящее счастье - жить в лучшей и самой счастливой стране. И предвкушать еще большее, почти немыслимое счастье увидеть достроенное светлое здание коммунизма. И не одним глазком увидеть, а самому принять активное участие в построении. В 1980 году мне должно было исполниться всего 34 года, это возраст вполне почтенный, но я успею еще немало пожить и при коммунизме. А готов ли я жить в грядущем? – спрашивал я себя. И самокритично сам себе отвечал: не готов. Ленюсь, домашние задания делаю в последний момент, почти не занимаюсь спортом, хотя знаю, что человек светлого завтра должен быть гармонически развитым… Несколько утешало то, что и окружающие, кроме моих родителей и еще двух-трех знакомых, были не вполне готовы жить при коммунизме. Наш класс проходил производственное обучение на одном из предприятий оборонного комплекса. ЧтО там выпускали, я знал, но и сегодня никому не скажу. Я был учеником слесаря-универсала и выполнял простейшие операции на сверлильном станке, иногда на шлифовальном. Рабочие нашей бригады были очень славные люди – веселые, добрые, ко мне относились прекрасно. Это был передовой отряд рабочего класса, который, в свою очередь, был самым передовым отрядом советского общества. Но! И они были не вполне готовы жить при коммунизме. Они ругались матом. Точнее. не ругались, а просто разговаривали с массированным использованием ненормативной лексики. Более того, они использовали ненормативную лексику в присутствии женщин. И, что больше всего меня поражало, женщины не смущались и не возмущались, а похохатывали и отвечали на неприличные фразы так же, используя неприличные слова. Впрочем, это все были еще не старые люди, у них еще оставалось время дорасти, самовоспитаться. Все было просто чудесно – до осени 1964 года, когда вдруг обнаружилось, что в стране, которая вот-вот должна построить коммунизм,- «до грядущего подать рукой!» - выстраиваются длиннющие очереди не за модной одеждой, не за импортной обувью, не за коврами-хрусталем - за продовольственными продуктами, отдельные виды которых совсем исчезли из продажи. Как, например, макароны и белый хлеб (вместо него продавался серый, говорили, что с примесью кукурузной муки, он очень быстро черствел). Коммунистическая партия и Советское Правительство повысили цены на мясо и масло, выразив уверенность, что наш народ правильно поймет эти вынужденные меры. Народ же проявлял недопонимание и мрачность. Общественное раздражение концентрировалось на персоне Первого секретаря. Ему стали припоминать всё… Правление Хрущева, в числе прочего, было отмечено тем, что упоминать Сталина (а заодно и Жукова) было принято непременно в осудительных и уничижительных тонах. Мол, индустриализация, победа в войне, послевоенное восстановление – заслуга всей партии, всего советского народа, а Сталин, за редкими исключениями, всё только портил. У ветеранов войны эта очевидная несправедливость вызывала недовольство, которое усиливалось по мере того, как фигура члена Военного совета фронта генерал-лейтенанта Хрущева Н.С. вырастала до исполинских размеров и понемногу начал вырисовываться его решающий вклад в Победу. К концу праздничных застолий офицеры, отставные и действующие, все смелее выражали возмущение и повторяли (я сам слышал неоднократно) хлесткую фразу, сказанную якобы Шолоховым: «Да, был культ, но была и личность!» Даже у моего отца, прежде никогда не позволявшего себе критических высказываний в адрес Высшего Руководства (как толстовские аристократы не позволяли себе оценивать Государя Императора), стали прорываться непривычные для меня нотки сомнения в непогрешимости Нашего Дорогого Никиты Сергеевича. В случае Хрущева, и это становилось всё более очевидным, история с культом повторилась как фарс, «Никитка» мало подходил для выполнения сакральной функции Великого Вождя и Отца народов (лысина, кукуруза, малокультурная речь). К финалу своего правления он вызывал у большинства моих знакомых не страх, не уважение, а презрение и досаду. Поток критических материалов о сталинском терроре, невинных жертвах ГУЛАГа, ежовско-бериевских застенках понемногу перестал вызывать интерес у не сидевшего в концлагерях, не пострадавшего от несправедливых репрессий большинства (тем более у бывших охранников). Естественное сочувствие сменилось естественным же подсознательным чувством вины, ответственности за как бы косвенное соучастие. Многим просто надоело, лимит сострадания был исчерпан. Но такова была мощь созданной Сталиным Системы, что Первый секретарь, практически не встречая до поры до времени сопротивления (только глухой ропот), мог принимать самые экстравагантные решения. К примеру, разделить обкомы на промышленные и сельские, подорвав тем самым основу основ партийного строительства. …Хрущева сняли, тут же снова появился в продаже белый хлеб и макароны, Но вера в построение коммунизма при жизни нынешнего поколения была не поколеблена – развеяна. Тем более что и сама партия прекратила разговоры об этом, всё списав на хрущевский волюнтаризм. Коммунизм оказался тем горизонтом, который отдаляется по мере приближения, притом скорость отдаления заметно превосходила скорость приближения. Каждого нового правителя страны народ сравнивал со Сталиным – в пользу Сталина: «Тот был действительно велик, а эти строят из себя…» Но если присмотреться, можно прийти к выводу, что величие товарища Сталина напрямую связано с длительностью его пребывания на вершине власти. Почти четверть века во главе огромной державы – срок царский, а не президентский или премьер-министерский. Почти все русские цари, правившие на протяжение двух десятилетий и более, остались в памяти как фигуры очень крупные (Иван Грозный, Петр Первый, Елизавета, Екатерина Вторая, два Александра, Николай Первый). Что легко объяснимо во-первых, тем, что с годами в любом деле приходит опыт, а во-вторых, долгие непрерывные славословия волей-неволей оставляют след в общественной памяти. Второй по длительности правления генсек, дорогой Леонид Ильич, тоже оставил у многих добрую память о себе, хотя грубая лесть и бесстыдные похвалы в его адрес звучали не весь период его правления, не все 18 лет, а лишь последние лет семь-восемь. Сегодня я понимаю, какого сочувствия заслуживает мой отец, которому, по обязанности журналиста («золотого фонда нашей партии»), приходилось разъяснять трудящимся, чем плохи, скажем, те самые совнархозы, которые еще вчера были так хороши. Но в середине шестидесятых я, безжалостный и безответственный юнец, с провокаторской ехидцей спрашивал его: «Почему же ленинское Политбюро ленинского Центрального Комитета ленинской партии вовремя не удержало зарвавшегося волюнтариста? Не остановило его ДО ТОГО, как он натворил столько бед?» Или: «А может ли съезд партии ошибиться?» (как положительный, так и отрицательный ответ должны были привести к дальнейшим провокационным вопросам). На что отец неохотно отшучивался: «Если съезд и ошибется, следующий съезд ошибку исправит». Это теперь я понимаю, как тяжело было отцу, - отнюдь не бездумному «солдату партии», не послушному винтику и, говоря сегодняшним языком, не зомби, а человеку думающему, сомневающемуся, безусловно честному,- колебаться в своей пропагандистской и агитаторской работе вслед за политической линией руководства! На мои настойчивые расспросы, верил ли он, что среди его хороших знакомых – сотрудников центрального аппарата «Комсомольской правды» оказалось так много врагов народа, он отвечал, что старался не думать об этом, запрещал себе удивляться. Иначе надо было бы усомниться и в Днепрогэсе, и в Магнитке, в пятилетках и стахановском движении – во всем. А как жить без веры? Я возмущался тем, как спокойно, почти всепрощенчески относится мой отец к предательству бывших его приятелей и сослуживцев на том партийном собрании февраляяя 1953 г. Он начинал объяснять, что многие из товарищей коммунистов давно перед ним извинялись, и он не вправе держать на них обиду, понимая причины их некрасивого поведения. «Такой-то - наполовину грек, он тоже был на грани исключения из партии. Такого-то предупредили, что «вопрос с Хавчиным решен, Хавчину не поможешь, только себе крупно навредишь – а ты не забыл, у тебя на руках трое детей и мать-инвалид». Такому-то должны были вот-вот присвоить очередное звание…» И я, к ужасу своему, понял, что мой отец – человек отнюдь не робкого десятка, он при мне прогнал двух хулиганов, пристававших к девушке, - не уверен, как бы он сам повел себя, оказавшись на месте одного из судей, рассматривающих сфабрикованное персональное дело «товарища коммуниста». Так будь же проклята Система, ставившая умных и честных людей перед невыносимым выбором! Либо продолжать верить в высокие идеалы, беспрестанно уговаривая себя, что то, что кажется тебе белым, на самым деле есть черное, ибо черным его назвала Партия, и врут, конечно, твои глаза, ибо Партия врать не может, а, скорее всего, есть высшая необходимость временно считать белое черным, просто мы не всё знаем, а у руководства есть неведомые нам глубокие основания!» Либо – не верить ни во что, вести веселую жизнь циника. Большинство моих знакомых как-то совмещали эти два варианта. Как бы и верили, и не верили. Верили в конечную правоту и победу Дела Ленина, но не верили, что именно данное Политбюро ведет страну ленинским курсом. При этом мы отнюдь не считали себя циниками, а наш образ мыслей – оруэлловским двоемыслием. Быть циником утомительно почти так же, как быть фанатиком, Но, к счастью, циник рано или поздно выдает себя, только когда окружен идеалистами. А когда кругом сплошные циники… Любое критическое (а иногда и просто недостаточно восторженное) слово о товарище Сталине сталинисты объявляют попыткой ослов лягнуть мёртвого льва. Приемчик нечестный, ведь даже если считать антисталинистов ослами, они-то Сталина львом не считают! И, по субъективному ощущению, лягают его, страшно сказать, как какого-нибудь шакала или гиену. В лучшем случае – как труп тигра-людоеда. Возьмем воспоминания главного «лягателя» - самого Хрущева: Великий Вождь предстает в них как фигура отвратительная и довольно жалкая, а не величественная: трепач, мелочно мстительный, злобный, мнительный. Понятно, что Никита Сергеевич был пристрастен, понятен его интерес отплатить Сталину за все унижения и страхи. Но если с таким пиететом цитируются отзывы о Сталине сэра Уинстона Черчилля, почему бы не признать, что и в отзывах Хрущева может содержаться изрядная доля правды? «Пляши, Мыкыта!» - приказывал Сталин, и Хрущев пускался в присядку. Смакуя эти эпизоды, сталинисты уверены, что они позорят только «лысого кукурузника». А по-моему, гораздо более позорно поведение того, кто отдает подобные приказы: не Великий и Ужасный, а всего лишь вздорный самодур. Есть особая порода людей, которых хлебов не корми, дай власть полизать начальственный зад. Поклонники Сталина смакуют легенды о том, как от гневного слова Вождя теряли сознание боевые генералы, как обделались композитор Х. и режиссер К., приняв на свой счет презрительные замечания Гения и Корифея, как трепетали западные лидеры, едва завидев величественную и грозную фигуру Генералиссимуса… Между тем, нормальные, т.е. не склонные к лизанию зада люди, отзывались о Сталине без всякого пиетета. Например, Шостакович и писатель Авдеенко рассказывают, что это был рыжий, с заметной плешью полноватый мужчина, безуспешно пытавшийся произвести впечатление специалиста во всех сферах, в том числе в инструментовке музыкальных произведений. Де Голль вспоминает о Сталине с иронией и долей раздражения. Югославский деятель Милован Джилас, сперва близкий сподвижник, затем противник Тито, передает свои беседы со Сталиным, в которых тот предстает садистом и бесстыжим лицемером. После того как Кукурузника сняли, о Сталине стали говорить не восторженно, но с почтением: «Да, слишком крут бывал, зато какая воля, какая решительность, какая прозорливость!! Да, порой допускал ошибки, но сколько можно их смаковать, они давно осуждены и не повторятся». Это воспринималось как восстановление справедливости, и Брежнев получил весьма солидный кредит доверия. Растратил он этот кредит, не сумев или, лучше сказать, не пожелав противостоять партийно-государственной тенденции, доброй нашей привычке – обожествлять вождей в лучших языческих традициях. Брежнев совершил колоссальную ошибку, не освоив печального опыта предшественника и начав уподоблять себя Великому и Ужасному Сталину: наградил себя Орденом Победы и произвел себя в маршалы и главные спасители Отечества…. Ноябрь 1982 года… Тяжелая утрата, постигшая советский народ… Трагические дни, когда страна прощалась с товарищем Леонидом Ильичом Брежневым, стали незабываемым пиршеством классической музыки! Исполнялись, насколько я помню, все симфонии Чайковского (кроме Второй и Третьей), все симфонии Брамса (кроме Третьей), Третья, Пятая, Шестая и Седьмая Бетховена, «Неоконченная» Шуберта, шедевры Бородина, Калинникова, Танеева, Скрябина, Прокофьева… Программа, кажется, не изменилась за истекшие с 1953 г. годы… Потом страна прощалась с товарищем Ю.В.Андроповым, и опять по радио торжествовала симфоническая музыка. Вы будете смеяться, но вскоре последовали новые дни всенародной скорби … И каждый раз отовсюду почти беспрерывно звучала прекрасная музыка – настоящее пиршество классики! И каждый раз память возвращала меня в март 1953 года, когда хоронили Сталина. http://mspu.org.ua/prose/4579-pashka-iz-cikla-rasskazov-shhr-i-ona.html Алевтина Евсюкова (МСПУ, КЛУ), г. Севастополь Проза Редактор Sun, 05 Feb 2012 11:29:53 +0200           – Обормот, тунеядец! Я работаю, как проклятый, а ты.… Да я сейчас из тебя мозги вытрясу!           Разъярённый папаша схватил мальчика за ворот изношенной джинсовой куртки, грубо встряхивая его. При каждом движении он продолжал угрожающе кричать охрипшим от бесконечных пьянок голосом. Наконец, треснув сына для пущей острастки по голове, разжал скрюченные пальцы и в бессилии от бешенства, душившего его, хлопнул дверью так, что задребезжали стёкла старой оконной рамы.          Мальчик вздрогнул от испуга. Лицо его было иссиня-белым. На висках, сквозь тонкую кожу просвечивали сеточки кровеносных сосудов. Веки глаз опухли от напряжения и слёз. Боль и унижение, испытываемые им всякий раз после очередной серии «воспитательных мер» вечно пьяного отца, способствовали тому, что мальчик постепенно становился замкнутым, забывчивым, угрюмым. Он с отчаянием посмотрел в сторону уродливой софы, весьма отдалённо напоминающей  её своими очертаниями. На ней среди грязного тряпья лежала мать. Лицо её было опухшее, в кровоподтёках. Нос, с перебитой переносицей, был неестественно искривлён, губы разбиты, волосы скатались в нечто, напоминающее свалявшуюся грязную шапку. Дыхание её было тяжёлым, свистящим, зловонным. В душе мальчика вспыхнула ярость.           – Тварь! Твари! Все – твари! Ненавижу! Уйду, совсем! – Он внезапно почувствовал мучительную тошноту, подступившую к горлу, резкую боль в голове и головокружение.          – Чёрт! Убить их мало… –  Мальчик бессильно упал в полуразвалившееся кресло-кровать.          Сколько прошло времени и что с ним случилось, – Пашка не помнил. Но, придя в себя, он понял – здесь он уже не останется. «Нужно уходить, пока этот гад не искалечил меня или не убил» – с горечью думал отчаявшийся ребёнок. Его уже не раз уговаривал «смотать удочки» Колян Соловей. Вот кто единственный вызывал к себе доверие и даже восхищение.  Ну, хотя бы потому, что Колян здорово рисовал лошадиные морды. Да и в полный рост лошади, нарисованные им, казались ему настолько живыми, что невольно вызывали в нём острое желание вскочить на спину любой из них и мчаться, мчаться, исчезнув из этих проклятых мест… Скрыться бы навсегда туда, где не смог бы найти его папаша-зверь. Последнее время он всё чаще учинял расправу  за то, что, якобы, он, Пашка, мало приносил денег, которые папаша заставлял  выпрашивать у сердобольных граждан.          Пашка уже давно порывался бежать из этого свинарника с разбитой дверью с зияющей дыркой, когда-то служившей дверным глазком. Вся квартира была пропитана стойким винным перегаром, табаком и ещё чем-то отвратительным. Обе комнаты и кухня были почти пусты, за исключением нескольких предметов быта. Они имели  отдалённое сходство с мебелью, подобранную  на свалке, и выглядели  настолько причудливо, что не так-то просто было определить их  назначение.           Из утвари, единственное, что прямо и точно отвечало своему назначению и выглядело более-менее прилично, оставались: стиральная машина (с центрифугой), на которой уже давно никто не стирал, старинный, сталинских времён, утюг, которым никто никогда не пользовался, и ещё нечищеный никелированный чайник, большой, ребристый, но давно потерявший блеск. Из посуды также ничего не осталось, кроме кастрюль и сковородок, обросших прочными наростами из обожжённых остатков пищи, да пластиковых бутылок и стаканов, разбросанных по замызганному паркетному полу.          – Всё! С меня хватит! Пусть сами добывают себе «бабки»! Что ж, я должен из-за них пропадать?! Им бы только напиться, да нажраться! Зря я с Коляном не ушёл…          Пашка глубоко вздохнул, вытер рукавом навернувшиеся слёзы и вскочил на ноги. Увидев всё еще спящую мать, он на какое-то мгновение с некоторой долей жалости посмотрел на неё, и обречённо махнул рукой. Но злость и досада, вспыхнувшие с новой силой, обожгли мальчишеское сердце. И он, круто развернувшись, быстро выскочил из квартиры.           – Надоело! Уеду! Пора! – шептал он. Из  предосторожности оглядываясь по сторонам, Пашка спустился в подвал. Быстро юркнув сквозь выгнутые прутья арматурной перегородки, он проник внутрь. Там он быстро расковырял тайник, извлёк банку из-под кофе, вытряхнул из неё деньги и пересчитал.           – Пятьдесят семь гривен. Пока хватит.           Пашка живо затолкал пятьдесят гривен  под подкладку куртки, подколов для надёжности это место булавкой. Семь гривен сунул в карман дырявых джинсов и, озираясь из опасения встречи с родителем, торопливо шмыгнул за угол дома и прокрался в соседний квартал через густые заросли колючего  кустарника, осторожно раздвигая  ветви.          Он почувствовал себя уверенно лишь на вокзале, где он знал практически всех. Да и на него уже мало кто обращал внимание. Ему повезло – электричка стояла на перроне, и объявляли её отправление. Он, не раздумывая, быстро юркнул в вагон и устроился  у окна, решив для начала отдохнуть. Всё ещё болела и кружилась голова. Созерцая из окна вагона панораму местности, он, незаметно для себя уснул. Проснулся Пашка от неожиданных толчков. Кто-то тормошил его за плечо.          – Далеко едешь, мальчик? Может быть, тебя в приют препроводить? – насмешливым тоном обратился к нему  контролёр, весьма габаритных очертаний фигуры.          – В интернат. – Пашка, очнувшись после сна, напустил на себя смиренный вид.          – Да, ну!? Это, в какой же? – Саркастически улыбаясь, контролёр подмигнул пассажирам, сидевшим рядом с Пашкой.          – Что Вам нужно от ребёнка?! Вы посмотрите на него! Вам не стыдно глумиться над его беспомощностью? – взволнованно вмешалась одна из Пашкиных соседок.          – А что, эти служаки видели жижу, от чего штаны рыжи? Вон, мордень-то какая, – сытая, – и в унитаз не влезет….           – Да, жалости у таких чинуш, пожалуй, и отродясь не было.          – Отпусти мальчонку-то, – чего вцепился? Ментом заделался? На кой он тебе сдался? Занимайся своим делом, а пацана не трожь! Вот, возьми, я за него плачу.          – Мало. Билет дороже стоит.          – Чего?! Так и малец-то, не великий. Тебе чего надо? Сейчас позовём старшого, да скажем, что ты грубо обращаешься с ребёнком – силу применяешь. Тогда в самый раз получишь. Много...          – Граждане, успокойтесь. Я же хотел помочь мальчику.           – Знаем, как вы нынче помогаете мальчикам, да девочкам – беззащитным малолеткам… Наслышаны, да насмотрелись по телику. Небось, тем же занимаешься или промышляешь?          – Как же, напомогались…. Так напомогались, что дальше некуда! Сколько их таких, вот, заброшенных развелось от такой «помощи»!? А скольких уже не стало?! И никому до них  дела нет! Приют?! Да не просто так бегут они из приютов, да детских домов…           – Тише, граждане пассажиры, тише, успокойтесь! – Подняв руки, дескать, сдаюсь, но продолжая насмешливо улыбаться, он поспешил ретироваться, спотыкаясь и перешагивая через бесчисленные сумки и вёдра.          – Радетели порядка…. И там, наверху, заботятся! Да так, что треть страны вымирает. И вымрет! А они всё заботятся…О собственных карманах!  Вон миллионеров, да миллиардеров сколь развелось! Они же и депутаты – слуги народа!? – никак не мог успокоиться пожилой человек.           Солнце, отражалось в стёклах его роговых очков на кожаной подвязке, что одновременно придавало его лицу выражение   и грозного вида, и обезоруживающей беспомощности.          – Малыш, есть ли у тебя родители-то? – участливо спросила  Пашку женщина лет шестидесяти, сидевшая рядом.          – Нету! – мальчик даже не повернул головы в её сторону. Он, с видимым равнодушием, продолжал смотреть в окно.          – Где же они, болезный мой? – женщина принялась суетливо что-то искать в своей сумке.          – Умерли. – Пашка, на мгновение взглянув на неё и отвернулся, продолжая смотреть в окно.           – Божечки! От чего же? – горестно воскликнула она, на мгновение позабыв о сумке.          – От водки – пили шибко. – Пашка опустил голову.          – Бедный ребёнок…. Как же ты живёшь, у кого? – она, наконец, извлекла из сумки десять гривен, протянув их мальчику. – Возьми, сердешный, купи себе съестного чего-нибудь. Так, где ты живёшь-то?           – Везде, где придётся. Спасибо, тётенька. – Пашка, спрятав деньги во внутренний карман куртки, взглянул на женщину благодарным взглядом.          – А ты пытался к кому нибудь за помощью обращаться? – она по-прежнему продолжала что-то искать в сумке.          – Я что, знаю?! Кругом волки!  -- Пашка снова отвернулся к окну – она уже явно раздражала его.          – Ну, что Вы пристали к мальчику?! Разве Ваши вопросы помогут ребёнку? Вам лишь бы поговорить, удовлетворить своё любопытство. А ему больно от Ваших вопросов, – заступилась за него её соседка, нечаянно коснувшись  полями своей шляпы уха сетующей гражданки.          – Да снимите Вы Вашу шляпу – уж который раз Вы ею задеваете меня!           Сердито окинув её взглядом, она наклонилась к Пашке, тронула его за плечо. Мальчик повернулся к ней. Женщина протянула ему пакет, который так долго наполняла чем-то, по всей видимости, съестным.          – Спасибо!           Он не глядя, взял пакет, протянутый ему, встал и направился к выходу.          – Бедный ребёнок! Кто ему поможет? Уж такой худой, да бледный, да еще и в синяках, и ссадинах…. Божечки-Боже! Помилуй его! Кабы я могла, так я бы взяла его к себе. Но я сама живу милостями невестки. Сын-то мой погиб безвременно в Чечне. .. Две дочки его растут без отца.          Женщина достала из кармана куртки носовой платок и, опустив голову, дрожащей рукой принялась вытирать набегавшие слёзы.          – Подайте, тётеньки, дяденьки! Подайте сироте! Я буду молиться за Вас. Подайте на помин души моей мамы! Она умерла от болезни. А папку убили бандиты. Помогите сироте без дома, без родителей….          Голос мальчика по мере удаления становился едва слышимым.          – Помогите бездомному сироте! Подайте….          Пашкин голос и вовсе растворился в общем гомоне пассажиров, лоточников и ритмичного постукивания колёс поезда. А вскоре всю эту какофонию звуков заглушил грохот проходящего встречного грузового состава. http://mspu.org.ua/prose/5549-trynta.html Все самое главное происходит на стыках Проза ship Sat, 04 Feb 2012 12:11:54 +0200 (Эссе)Александр ШипицынНа стыках всегда что-то происходит. Катится себе колесо по рельсу и его неслышно, почти. А как только подворачивается стык, тут же шум, гам, тарарам. Всем об этом сразу известно становится. На войне полководцы первым делом стараются стыки найти. Место, где две армии противника стыкуются, или дивизии, или полка и так далее. И в самый стык всегда норовят удар нанести. Все, или почти все, современные научные открытия на стыках наук происходят. Там где кончается физика и начинается химия, самые интересные вещи происходят. Даже сама жизнь появляется на стыке. На стыке между мужчиной и женщиной. Странно что до сих пор этот факт не обобщили и новую науку не создали – стыкологию или стыконимику какую ни будь.Не останется в стороне от этих изысканий и лингвистика с филологией. Где больше всего забавных ситуаций возникает? Конечно на стыках языков. Не зря Одесса является столицей Юмора. Некоторые видят причину этого поголовного юморизма в теплом море, другие в почве, некоторые в воздухе. Я не скажу, что в Николаеве, Очакове и Херсоне, которые находятся в аналогичных условиях, живут только серьезные, суровые люди. Но столица-то юмора - Одесса. Там национальностей и языков намешано гораздо больше, чем где бы то ни было. И в результате одесские разговоры, которые не могут не вызвать улыбку:- Тетя Сара, где вы сохнете ваше белье?- Сема хватит сидеть в море. Выходи, что б тебе ручки-ножки отсохли.- Моя жена мочится, мочится под дождем. Хайка, хватит тебе уже мочиться, иди себе испражняйся за рояль. В советские времена, в союзных республиках не стоял вопрос языкового барьера. Все говорили по-русски и прекрасно друг друга понимали. Не знаю как вам, а мне, слегка знающему молдавский язык, очень смешной показалась фраза спортивного комментатора освещавшего ход соревнований по Трынте, национальной молдавской борьбе, базирующейся на единственном приеме, который тоже называется «трынта». Передача шла на молдавском языке. Я думаю, что и те, кто совершенно его не знают, поймут, о чем идет речь. Комментатор, сделав серьезное лицо, и внушительно подняв палец, пояснил: - Трынта, сэ нумеште ун бросок через себя с упором колена в грудь. Думаю, комментарии излишни. Для тех, кто в языках совсем ни бум-бум, скажу: сэ нумеште – называется, ун – артикль при существительных мужского рода. Или возьмем другую область искрящегося юмора. Благодатную Грузию. Там русские слова настолько тесно вплелись в грузинскую речь, что стали полноправной его составной частью. Все знают, что после того как лошадь потеряла свое транспортное значение, все джигиты пересели на автомобиль. А автомобиль состоит из множества частей, которым нет нужды подбирать псевдогрузинские названия, но которые имеют свойство выходить из строя. Так у одного джигита, при соприкосновении с придорожным столбом, слегка помялось переднее крыло. Он решил заменить его и поехал в автомагазин. В магазине продавцом работал русский, совершенно не знающий грузинского языка. Наш джигит, говорящий по-русски, обратился к продавцу: - Слюшай дорогой! У мине вещь один на машина сломался. Менять надо. Но я не знаю, как это па-русски называется. Па-грузински знаю, а па-русски нэт. - Что же делать? Я по-грузински ни слова не знаю. Неделя как приехал. - Вай мэ! Чито делат, чито делат? Па-грузински этот штюк «крило» называется. Как тебе на русский перевести? Савсэм нэ знаю. - Так тебе крыло нужно? Какое, правое или левое? - Крило, крило, дорогой! Левий крило. Вай какой маладэц! Неделю только в Грузии живешь, а уже па-грузински панимаешь! Стык русского языка с тюркскими языками дает массу забавных выражений: - Курган тенеге – куча денег, ханум башмак – женская туфелька, самурай башлык – кимоно. Колотун карга – снежная баба. Колотун арба – рефрижератор. Казан глаз паша – инспектор котлонадзора. Башка йок сарай – сумасшедший дом. Башка бар сарай – академия наук. Акын кирдык – смерть поэта. Кирдык амбар – морг. Кирдык сундук – гроб. Бабай тумак – отеческое наставление. Фигня бакшиш – мелкая подачка. Буль-буль кадык – глотка пьяницы. Кара бакшиш тенге – черный нал. Шайтан карга – чертова бабушка, шайтан арба – самолет Бе-12. Вспомните попутно старую историю, как русская француженке сказала: -А хрена она не хочет?И слегка знающая русский и французский, то есть на стыке двух языков, немка перевела: - Она вам заплатит овощами.Так что, господа юмористы, переносите направление главного удара ваших изысканий на стыки языков и, я уверен, удача вам сопутствует. http://mspu.org.ua/prose/5542-esli-b-ne-rejtuzy.html ТАТЬЯНА ЯНКОВСКАЯ ЕСЛИ Б НЕ РЕЙТУЗЫ Проза Редактор Sat, 04 Feb 2012 06:42:10 +0200 ТАТЬЯНА ЯНКОВСКАЯ ЕСЛИ Б НЕ РЕЙТУЗЫ РАССКАЗ В РАССКАЗЕНовый русский на горе раздраженно отдавал кому-то распоряжения по мобильнику. Красиво жить не запретишь – покричал так на кого-то с альпийской вершины, оттолкнулся и поехал. А на другом конце какое-нибудь чмо в Москве или Омске будет бегать, высунув язык, чтобы угодить боссу. Вообще здесь красота, и русских полно, как во всех стоящих местах. Когда вчера Ксения отстала на склоне и на развилке крикнула: «Саша, как ехать к подъемнику?», надеясь, что он услышит, какой-то мужичок в красном обернулся и показал ей палкой: «Вон туда и направо». А когда после ланча Саша захотел ее сфотографировать на фоне гряды гор и она встала у каменной ограды на краю обрыва, высокий мужчина поднялся от ближнего столика и поставил на ограду недалеко от нее тарелку с бифштексом и жареным картофелем, озадачив Ксению, и на тарелку тут же села одна из летавших вокруг ворон и стала жадно есть мясо, вызвав поощрительные возгласы от столика, конечно же, по-русски. Кто же еще станет кормить ворон, когда табличка на стене ресторана запрещает кормление птиц, да не хлебными крошками, а поставив им порцию серьезной еды! Ксении стало весело.Сначала она позировала Саше на фоне красавца Маттерхорна, потом увековечила его на этом же фоне. Говорят, это самый фотографируемый природный объект в мире, и не удивительно. Потом Сашка затащил ее на какой-то склон, она с него еле спустилась. Ксения катается осторожно, не ищет приключений, и крутизна ее пугает. Она любит ездить по карте, он – куда глаза глядят. Один раз покатил в сторону Италии, она вовремя успела прочитать надписи на указателе и не повернула за ним, а то пришлось бы пешком вверх чапать, как Саше, когда он сообразил, что не туда уехал. Из-за этого опоздали на последнюю обратную гондолу. Можно было бы и так, на своих двоих скатиться, но внизу склоны узкие и льдистые, пусть там черт ногу ломает, а ее увольте. К счастью, оказалось, что через полчаса вниз шла еще одна гондола, для обслуги, и они смогли спуститься на ней.Сегодня Ксения вернулась с катания рано, понежилась в ванне в отеле и пошла гулять. Вот симпатичное кафе с швейцарскими сладостями и печеностями, со столиками на залитой солнцем открытой террасе. Вечером в ресторане гостиницы большой обед – китайское фондю, так что наедаться ни к чему, а перекусить надо. Ксения заказала яблочный штрудель с ванильным соусом и глювайн – горячее сладкое вино с пряностями. Соус ничего особенного, похож на гоголь-моголь, а глювайн наполняет сладостью и теплом все тело, голова начинает кружиться – не от вина, а от счастья. Потому что ведь это счастье – солнце, снег, горы, альпийский городок, перерезанный надвое шумной рекой, она, все еще молодая и красивая, ощущающая приятную усталость в мышцах после катания и крылатую легкость в ногах, как всегда после пудовых лыжных ботинок, а среди мелких фигурок на одном из склонов Сашка, ее муж, сумасшедший лыжник. Он будет кататься до упора, а потом вернется, сходит в сауну и в бассейн – без нее, она боится простудиться, и они пойдут куда-нибудь вместе. Вдоль реки расположены маленькие отели, многие с ресторанами на первом этаже. На низкой проволочной изгороди стоят торчком надетые кем-то две перчатки, как будто огромные, набитые поролоном слепки рук. Почему-то вспоминается французский фильм «Под песком» – муж ушел купаться и исчез, только вещи остались лежать на пляже. Тело не могут найти, и жена не верит, что он утонул. Может, просто ушел, ничего не сказав? Режиссер все время намекает, почему это могло бы произойти. Они жили рядом, но не вместе. Это видно зрителям, и муж это понимал, а она нет. Она просто такая, какая есть. В конце концов тело нашли, но она все равно не хочет верить – ей легче жить, защищаясь фантомом от нового вместе, которого добивается новый любовник, потому что рядом его не могло бы устроить. А ведь многие живут так всю жизнь – одни потому, что оба равнодушны и заняты собой, а брак дает определенные удобства. Или ребенок их держит. Или не хотят признавать, что совершили ошибку, женившись, или боятся остаться в полном одиночестве. Жалко тех, кого только это и связывает друг с другом.Улицы постепенно заполняются возвращающимися с катания лыжниками с лыжами на плечах, неуклюже переваливающимися с пятки на носок в своих тяжелых ботинках. Некоторые мужчины несут по две пары лыж – свои и партнерши, а другие женщины сами тащат свои лыжи. Интересно, можно ли по тому, кто несет лыжи, судить об отношениях этих пар – кто из них вместе, а кто просто рядом? Несет мужчина лыжи потому, что внимателен, или потому, что подкаблучник?Ксения возвращается в отель, надевает купальный халат и садится с книжкой на балконе, подставив солнцу голые ноги. Что значит высота – вокруг снег, но на солнце так тепло, что можно загорать. Хорошо! Солнце скользит потихоньку к склону, противоположному Маттерхорну, напоминающему огромного зверя, вскинувшего голову, освещает его грудь с застрявшим в складках снегом. Становится прохладно. В номере она включает телевизор – надо же, у них есть русский канал, РТР Планета. Где же Сашка? Шесть часов, уже темнеет. Ксения звонит ему по мобильному, но ответа нет. Может быть, он на таком склоне, где связь плохая. Полседьмого. Даже если он спустился с обслугой, как вчера, или своим ходом, уже давно должен был прийти. Скорей всего укатил в Италию, специально или по ошибке, и застрял, не успев на последний подъемник, чтобы вернуться на швейцарскую сторону. Саша с первого дня мечтал спуститься в Червинию, покататься там, поесть ланч и итальянское мороженое, посмотреть на Маттерхорн с той стороны, где его называют Червином, и вернуться обратно. Но почему он не позвонил? Мобильник разрядился, так есть телефоны-автоматы, а кроме того, если уж застрял, должен же он пойти в какую-нибудь гостиницу переночевать – обратной дороги нет, все заблудившиеся и опоздавшие остаются там до утра – и мог бы позвонить оттуда. Она позвонила ему на трубку, оставила мессидж. Он не ответил и не перезвонил. Ксения решила выдержать характер и больше не звонить. Но время шло, и она стала звонить все чаще и чаще. С одной стороны, бессмысленность этих попыток была очевидна, а с другой… Вдруг он упал, лежит без сознания в лесу или на склоне, и она позвонит как раз в тот момент, когда он придет в себя. Или знакомые звуки куплетов тореадора заставят его очнуться и позвонить. Семь часов… Что-то тут не так, надо пойти заявить менеджеру.Белокурая Инге успокаивает Ксению: случаи, когда люди пропадают, крайне редки, а вот в Италии, бывает, остаются. Но все всегда звонят к этому времени. Если бы она знала, что Сашка – не все! Небось, радуется, что дорвался до Италии, сидит где-нибудь, пьет пиво или мороженое ест, и совершенно не думает, что кто-то может волноваться. Пусть себе теряется, пьет, ест, но надо же сначала позвонить! Через полчаса Инге уже не успокаивает Ксению и звонит, куда положено звонить в таких случаях. «За двадцать лет, что я здесь работаю, первый раз мне приходится объявлять тревогу». Александра нет среди поломавшихся сегодня, и ничего не было замечено и доложено, что помогло бы узнать, что с ним. Подходит девушка из бара: по телевизору показывают, что сегодня в Зермате пропали муж с женой. Пошли бродить по целине на снегоступах и не вернулись. Подозревают, что они провалились в расселину, их мобильные не отвечают. Может, и Сашка лежит так где-нибудь в расселине и замерзает? Надо звонить, звонить ему постоянно, может быть, звонок разбудит его, и он что-нибудь придумает, выберется. А если он сломал ногу? Инге снова звонит в кризисный центр. Про Александра по-прежнему ничего неизвестно, а на поиски пропавшей пары уже посылали вертолет, но их не нашли. Предполагают, что они погибли, завтра продолжат искать тела. Ксения интересуется, можно ли вызвать вертолет на поиски Саши. Инге пишет название службы и номер телефона – Ксения может позвонить туда, если захочет. Стоить все это будет немалых денег. Что же лучше? Вызвать и начать поиски сразу? Но что они найдут в темноте? Ждать до утра? А если до утра он замерзнет или истечет кровью и умрет? Что обычно делают в таких случаях? Но такого случая Инге и барменша не припомнят. Они переживают вместе с Ксенией. «Если с вашим мужем все в порядке, с него шампанское. Задал нам тут всем работы! – говорит Инге. – А вообще, я удивляюсь вашей выдержке. Другая на вашем месте уже билась бы в истерике, самой бы впору скорую вызывать. Я тут навидалась разных нервных жен за двадцать лет». Что она знает, эта славная швейцарская немка? Если б не рейтузы, если б не те рейтузы, связанные за одну ночь много лет назад и сделавшие ее виртуозом вязания, вертолет бы уже летел, и Сашку, если он жив, паршивец, ждал бы назавтра солидный счет. А у Ксении благодаря тому случаю есть закалка. В глубине души она верит в Сашкину счастливую звезду, которая сбережет его, и знает его ничем не объяснимое… Что? Безответственность? Бесчувственность? Неспособность к состраданию? Непрактичность? Привычка к жизни, обращенной вовнутрь? Инфантильность? Черт его знает, что это такое – наверно, все вместе. Она вспоминает старую историю, и это помогает сдерживать нарастающую панику.Наверное, сейчас многие молодые мамы не умеют вязать. А зачем? Все можно купить. Если дорого, купишь на распродаже. Но в 80-е годы в России невязавшая женщина была такой же редкостью, как и женщина без единой пломбы во рту. Ксения была как раз такой женщиной. Она не только не вязала, но и пломб не имела, чем повергала в священный ужас впечатлительных зубных врачих. Когда беременной она пришла провериться к зубному, врач ахнула и позвала работавших в том же кабинете коллег заглянуть ей в рот. А спустя несколько лет на медосмотре в НИИ, где Ксения работала, приглашенная дантистка так возбудилась, проверяя ее зубы, что вышла в коридор и позвала людей из очереди, чтобы те разделили ее профессиональный восторг. «Вы только посмотрите, какие зубы! Здоровые, красивые. Как это вы их сохранили? Никогда не видела, чтобы в тридцать лет у женщины не было ни одного плохого зуба. Где вы росли, что ели?».Вот и Вика туда же: «Боже мой, Ксенька, ну где ты росла, откуда взялась такая? Вроде не безрукая, а петли накидывать никак не научишься. Вот, смотри». Но сколько Ксения ни смотрела, все было без толку. Вика, например, петли сверху накидывала, а Ксюшина мама их как-то снизу поддевала. Ксения пробовала и так и эдак, но не втянулась. Тут ведь прочувствовать надо, до автоматизма дойти. И как это люди вяжут и при этом еще телевизор смотрят? Так что если Ксения покупала хорошую шерсть или распускала старый свитер, то мама вязала ей шарф и шапочку, а Вика говорила: «Ладно уж, неси пряжу, Дашке твоей сарафан свяжу». И Ксения рассталась с мыслью овладеть сей премудростью.Но вот Даша подросла, пошла в школу, и однажды, вернувшись с работы, Ксения застала дочь с вязанием в руках: Даша вязала кукле сарафанчик! - Мамочка, но это же так просто, смотри!- Да когда же ты научилась?- Когда у бабушки была в воскресенье, она мне показала. Хочешь, я тебя научу?Как можно не хотеть, чтобы твой ребенок научил тебя вязать? Да хоть чему угодно научил бы! Ксения решила начать с простого: она как раз распустила свой черный свитер и решила, что свяжет из этой шерсти теплые рейтузы для Даши. А что еще свяжешь ребенку из черной пряжи? Начнет в пятницу вечером, когда Саша уйдет на встречу с ребятами из турпоездки, он недавно вернулся из Германии. Год назад она тоже ездила, правда, в Чехословакию, и они тоже потом собирались, смотрели слайды. Ее слайды оказались тогда лучшими в группе, а от Сашкиных вообще все попадают. Итак, за работу, товарищи! Ксения начала медленно, Даша ей помогала. Потом они поужинали, и дочь пошла поиграть с соседскими детьми, а она продолжала уже самостоятельно, постепенно набирая скорость. Потом Даша легла спать, и Ксения перешла в другую комнату. Пальцы двигались все проворнее, и она уже получала удовольствие от собственной ловкости, от ритма своей работы. Жаль, не спросила Сашу, когда он вернется. Уже полдвенадцатого, пора бы. Она тихонько завела пластинку. Под Вивальди хорошо вяжется, и то, и другое успокаивает. Пластинка кончилась. Метро уже не работает, скоро перестанут ходить трамваи. Куда же он поехал? В каком районе живет эта девица, у которой они собирались? Телефона он не оставил, а ей и в голову не пришло спросить. Так. Пора убавлять петли, отсюда штанины начнут сужаться. И пора бы позвонить в милицию. Но в милицию звонить она не будет: года три назад, когда Саша позвонил с работы, что вечером поедет к Саенко работать над статьей, в три часа ночи она не выдержала и позвонила в милицию, и как раз когда ей ответил дежурный милиционер, повернулся ключ в замке, и в прихожую вошел Саша. Он просто засиделся у Саенко, после ужина они продолжали обсуждать статью, потом Сережа стал показывать свои картины – Саша и не знал, что у него такое хобби, во талантище! – и про время забыли, а телефона у Саенко не было… Нет, звонить в милицию она не будет. К какой же из девиц они поехали? Постой-ка, где же дневник поездки? В нем, наверно, и телефоны чьи-то есть. Игоря, например. Да, но Игорь тоже там. Может быть, его родители что-нибудь знают? Но не звонить же им среди ночи! Ксения нашла толстую тетрадь в стопке на письменном столе. На первых страницах ее рисунки – какие туфли ей привезти из Германии, какую сумку. Надо же, как точно он нашел то, что она хотела! Да еще и перчатки того же цвета привез – такие хорошенькие! Вот описание первого дня, второго… Вот, наконец, несколько имен с телефонами. Два женских, одна из девиц живет на Гражданке. Туда, видимо, они все и поехали. Звонить или не звонить? А если он специально не позвонил ей? А если он вообще решил уйти от них с дочкой, вот просто так, ничего не объясняя? Она возвращается и садится за вязание. Чтобы не разреветься, вслух считает петли. Так, с одной стороны убавить, теперь с другой. Одна штанина, теперь другая. Но, может быть, он кому-то все же рассказал о своих планах. Ей побоялся, а Пашке, соседу снизу, может, и сказал. Саша с Павликом с детства дружат, Павлик на него до сих пор снизу вверх смотрит, и к Ксене так всегда внимателен, смотрит с восхищением, всегда поможет, если нужно, его и просить не надо. Но все же будить его среди ночи было бы чересчур. И о чем она его спросит – не знает ли Павлик, почему Саша дома не ночует? Боже, какой стыд! Она идет к телефону и набирает номер на Гражданке. Короткие гудки – занято. Еще и еще раз – занято. Может, номер неправильный или телефон не работает? Но тогда Саша позвонил бы домой из автомата, что остался там ночевать. Наверно, что-то случилось. Она снова берет в руки спицы, пытается успокоиться, но по щекам текут слезы. А может, у них там оргия? Трубку сняли, чтобы никто не беспокоил. Девицы, судя по рассказам Саши и Игоря, интеллигентного парня, с которым Саша познакомился в поездке, если не шалавы, то уж точно оторвы. Не первой молодости, небось, прошли огонь, воду и медные трубы. А телефон все занят. Уже пять утра, в милицию звонить бесполезно, родителям Игоря и Павлику слишком рано, но скоро начнут ходить трамваи, и Саша, конечно, позвонит и приедет. Ксения продолжает вязать. Она уже достигла автоматизма. Мелькают пальцы и спицы, два черных трикотажных полотнища ползут вниз, и только они, ее ночные союзники, помогают не сойти с ума.В семь утра на Гражданке по-прежнему занято. Она звонит Павлику. Хоть и суббота, но его можно и разбудить.- Ты вчера не видел Сашу?- Видел, мы на лестнице столкнулись, когда я шел домой. А что?- Он ушел на встречу группы, с которой ездил в Германию, и не вернулся.- Хм.- Я думала, может быть, он тебе что-нибудь сказал – что там останется ночевать, или еще что-то о своих планах.- Нет, ничего не говорил.- Мне тоже, но почему-то домой не пришел.- И не позвонил?- Нет.- Странно. В таких случаях полагается звонить.- Я нашла какой-то телефон в дневнике поездки, но там все время занято.- Не волнуйся, Ксюша, я уверен, что все в порядке. Может, просто перепились.- Но он не напивается никогда, ты же знаешь.- Вообще-то да. Ну, трамваи уже пошли, метро работает, так что он скоро приедет.- Ладно, Паша, извини, что разбудила, мне надо идти Дашу в школу поднимать.- Ой, мамочка, ты уже столько связала! Ты что, совсем не спала? А где папа? – спросила Даша, садясь завтракать.- Папа скоро придет. Одевайся потеплее, Дашуля, сегодня мороз.Даша ушла, и Ксения, собравшись с духом, позвонила Игорю. Ответил неприветливый спросонья женский голос.- Простите, пожалуйста, за ранний звонок, но можно к телефону Игоря?- Да уж действительно, неприлично звонить так рано в субботу. Игоря дома нет.Ксении стало легче дышать.- Извините ради бога, это жена Саши Кушнарева. Они с Игорем вместе пошли вчера на встречу тургруппы, и Саши до сих пор нет дома, я очень волнуюсь.- А разве он вам не звонил?- Нет. И телефон там все время занят.- Телефон у них не работает. Игорь вчера в одиннадцать позвонил мне из автомата, что они остаются ночевать. Действительно, в такой мороз ночью добираться… Трамваи не отапливаются, такси не достать… Но это безобразие, что ваш муж вам не позвонил. Мой сын мне позвонил! – Голос матери Игоря налился вагнеровской мощью. – Он сказал, что часов в десять будет дома.Уже девять. Игорю дальше ехать, значит, Саша должен вот-вот прийти. Ксения возвращается в комнату. Лечь поспать? Поесть? Начать уборку? Но она ничего не может делать, только вязать. 10 часов. Ну где же он? 10:30. Она начинает сшивать две половинки рейтуз. Слезы снова начинают течь бесконтрольно. 11 часов. Да что же это такое? Она достает из шкатулки бельевую резинку, отрезает кусок и вдевает в рейтузы. Готово! Что же теперь делать? Наверно, он уже никогда не придет…- Здравствуй! – входит Саша, как ни в чем не бывало. – Почему ты молчишь? В чем дело?- В чем дело?! Разве ничего не случилось?- А что случилось?- Ты не ночевал дома! Я всю ночь не спала!- Но ты же знала, что я пошел на встречу.- Но ты же не говорил, что будешь там ночевать!- Мороз жуткий, и мы решили остаться.- Но можно же было позвонить!- У них телефон не работает.- Почему же ты не вышел позвонить из автомата?- Не хотелось в такой холод выходить.- Игорь же вышел, позвонил своей маме! Ты бы хоть его попросил мне позвонить.- Прости, я не подумал.- А раз не подумал, должен был приехать первым же трамваем! Где ты был до сих пор?- Но ты же знаешь, по субботам я всегда с утра иду по книжным магазинам. Я приехал в девять на Литейный и…- Пошел по книжным?! И не позвонил, не зашел домой?Она окаменела. Да человек ли это перед ней? Медленно подняла черные рейтузы перед собой. Хорошо получилось. Саша подошел, забрал у нее рейтузы. «Кисюша!» Дальше был сумбур. Было только ясно, что он любит ее, а она его. Несмотря ни на что. Нет никого ближе.Простила ли она его тогда? Если б не простила, не было бы сейчас этого происшествия в Швейцарии, этой паники и этого хладнокровия. Простит ли теперь? Прошлое отвечает на новые вопросы. Простив однажды, так и будешь прощать. То невероятное, что произошло, будет повторяться, потому что для человека, живущего с ней, это не только вероятно, но и характерно. Привычки можно изменить, если постараться, но натура человеческая не меняется. Время от времени она будет брать верх над привычками, проявляясь в таких вот поступках, и никуда от этого не деться. Почему прощают тех, кто не просит прощения? А тех, кто просит, не прощают…Что же делать? Она почти уверена, что с Сашей ничего не случилось – он хороший лыжник, рисковать по-глупому не будет, и вообще он везунчик. Просто проявляется, как всегда, его натура. Позвонить в Питер Вике, пожаловаться? Ксения знает, что скажет Вика: «Ну, Ксенька, ты уж определись с ним, в конце-то концов, – или брось, или донашивай. Другим он не станет. Выбирай!». Главное в муже – надежность, считает Вика. Первый муж у нее был так себе, а второй, она говорит, надежный.В девятом часу Ксения все-таки идет на ужин. Китайское фондю лучше есть вдвоем. Она набирает на тарелку кусочки мелко нарезанной сырой рыбы, мяса, овощей, за столиком, накалывая на длинную вилку, окунает их в изящную кастрюльку с горячей водой, под которой горит спиртовка. Ей приносят начатую вчера бутылку вина. Но еда не идет в горло. Она возвращается в номер, решив, что в девять попросит Инге позвонить в кризисный центр и посоветоваться, что делать. Может быть, стоит все же вызвать вертолет. В девять раздается звонок. Ну конечно, это Сашка звонит из Червинии! Он в гостинице, ему принесли еду в номер, пожалели, потому что ему не во что переодеться и переобуться.- Что же ты не звонил до сих пор?! Мы уже собирались вертолет вызывать на поиски. Тут по телевизору твердят, что какая-то пара погибла сегодня в горах…- Ксюша, у меня трубка разрядилась, я пытаюсь дозвониться уже два часа. Понимаешь, гостиница с таким же названием есть в Таше, и меня с ними соединили. По-английски никто толком не говорит, моего немецкого не понимают. Я говорю, позовите мою жену – они говорят, здесь такой нет. Я опять звоню – они злятся, думают, кто-то хулиганит. Я говорю, что я в Италии, не успел вернуться – они кричат и бросают трубку. Я уж итальянцев здесь в гостинице просил звонить, но тоже без толку. Наконец, там кто-то другой подошел к телефону, и когда я сказал, что не успел вернуться в Зермат, они поняли и дали мне номер нашего отеля. Кисюша, все в порядке. Подъемники начинают работать в семь утра, и я сразу приеду. Ты не уходи без меня, вместе позавтракаем и пойдем кататься. Я перед уходом звонить не буду, чтобы тебя не будить. Спокойной ночи, Кисюша.Ну, гора с плеч. Но и зло берет. Ксения пытается уснуть, но среди ночи окончательно просыпается. Сна ни в одном глазу. Она подходит к окну, раздвигает шторы и ахает: огромная круглая луна стоит рядом с Маттерхорном, освещая его гордую, осанистую позу, острую морду морского льва, казалось, готового подбросить луну кверху, как мяч. Обман, иллюзия близости, ведь Луна бесконечно далека, и, окажись он рядом с ней, Маттерхорн стал бы лишь жалким прыщиком на ее поверхности. А здесь, на Земле, маленькая луна рядом с большим Маттерхорном, сияя чужим отраженным светом, подсвечивает его неприступную красоту, и сегодня ночью они вместе. И таких ночей уже было и будет бесконечное множество, и эта вечная красота лечит, успокаивает. Наутро Ксения не спеша собирается, тянет время, но потом все-таки идет на завтрак. Уже 9 часов, а Саши нет. Говорил, что вернется рано. Ну, подъем в Италии до перевала займет какое-то время, но спуститься-то Саша может быстро. Значит, опять какие-то заморочки, не очень-то он спешит обратно. Скоро десять. Ну и ладно, день такой чудесный, она пойдет кататься сама. Ксения доезжает на элекроавтобусе до дальнего подъемника, откуда она сможет попасть на облюбованный ею склон. Переваливась в ботинках, топает к лифтам, которые поднимают полчища лыжников к гондолам. И лицом к лицу сталкивается с продирающимся сквозь толпу небритым, осунувшимся Сашей.- Кисюша! Что же ты меня не подождала? Ведь мы могли разминуться, это чудо, что я тебя встретил!Ксения бурчит что-то, не глядя на него. Она вообще ничего не обязана отвечать, он виноват, вот пусть и говорит. Саша забирает у нее лыжи:- Ты где хочешь кататься?Они проходят через турникеты и садятся в гондолу. Саша рассказывает про итальянскую гостиницу, про путаницу с телефонными звонками.- Инге сказала, что за 20 лет, что она здесь работает, такого еще не было.- Но я же не виноват, это просто стечение обстоятельств.- Я ведь говорила, чтобы ты носил с собой карточку отеля, где есть их адрес и номер телефона. - Я же не думал, что так может получиться!- А я думала, потому и предлагала. И ведь должны же быть в Червинии какие-то службы, туристский офис или еще что-то, где есть информация про гостиницы в Зермате!- Там не так хорошо все организовано, как здесь.- Не в этом дело. Дело в тебе. Ну почему бы тебе не слушаться иногда, раз у тебя умная жена?- Ты не только умная, Кисюша. Ты красивая. Давай, я тебя сфотографирую!- Не хочу!Они несколько раз спускаются по двум параллельным склонам, поднимаясь на кресельном подъемнике. - Ты не хочешь пойти перекусить? Я не завтракал.- Не хочу. Я спущусь еще пару раз и уйду, а ты можешь пойти поесть и продолжать кататься.- Нет, я с тобой.Но после очередного спуска говорит:- У меня голова кружится от голода.Они заходят в ресторан на склоне, Саша берет пиво и сытное альпийское блюдо – толстую сосиску с жареной картошкой и яичницей-глазуньей, Ксения ограничивается супом. В отеле она забирается в ванну, а он идет в сауну и в бассейн. Она сидит в махровом халате на сверкающей белизной постели, когда входит Саша, горячий после сауны и душа, и забирается к ней. «Кисюша…» В своих пушистых белых халатах они как обнимающиеся белые мишки на открытке, которая была прикноплена над ее столом на работе. Нет, что бы ни говорили психологи, мириться лучше всего в постели. А может, проще всего? Сор быстро заметается под ковер, да так там и остается. А как же мирятся пожилые пары, те из них, которые давно забыли, что такое секс? Но они уже и не теряются бог знает где в горах и не остаются ночевать черт те где без звонка, так что поводов для обид меньше, и число испытаний резко падает. Позвольте, а то, что старики глухие, медлительные, занудные, упрямые, всех критикуют – разве это не испытание? Ладно, будем беспокоиться по мере поступления. А сейчас все так хорошо. Просто он такой. Такой… теплый, такой… горячий, такой мой… Мой. Мой. Мой.А утром снова вверх, и ослепительная белизна вокруг. С гондолы видны отшлифованные ветром и солнцем сверкающие пятна на освещенных боках гор и равномерно-матовые поверхности теневых склонов. Вот ее любимый широкий, без бугров склон, залитый солнцем. Летишь, как птица, и ветер в лицо – не холодный, просто живой и свежий. Ритм скрипящего снега – музыка для ушей. Лыжи слушаются каждого движения коленей – вжих, вжих, вжих, поворот, поворот, поворот. Ну скажите на милость, зачем куда-то лезть, испытывать себя, когда можно вот так! Чистая радость, праздник, который всегда с тобой. А крест, который ты несешь, он ведь тоже всегда с тобой? И, наверно, одного без другого не бывает. Кроме каких-то мгновений, когда выскакиваешь на поверхность, попадаешь в струю, взлетаешь ввысь. Вот и лети сейчас по этой белой глади, среди сверкающей голубизны, над стоящим в долине мягким облаком, закрывающим город. Лети. Сегодня у тебя праздник.Ну, а как же бессоные ночи с луной, с гордо вскинувшимся, тускло белеющим в темноте Маттерхорном, с детскими рейтузами, сбегающими вниз из-под спиц? А никак. Потому что были, есть и будут другие бессонные. С ним. Может быть, все это – и луна, и рейтузы, и недолгое пугающее одиночество – плата за долгие дни и ночи вместе? Ну, а с выбором как? А это уже философия. Вика пусть философствует, есть ли он вообще и насколько мы вольны выбирать.А Инге и молодая барменша получили-таки по бутылке шампанского, хотя они, конечно, просто шутили. Будет что вспомнить через двадцать лет.2009 г.Рассказ опубликован в журнале «Нева» № 6, 2010, Санкт-Петербург, Россия_____________________________Об Авторе: Татьяна Янковская:Родилась в Ленинграде, школьные годы провела на Урале. Окончила химфак ЛГУ, работала и училась в аспирантуре во ВНИИСКе. С 1981 года живу в США, работала в университетах и частных фирмах, 12 лет заведовала лабораторией в корпорации Honeywell. Литературной деятельностью занимаюсь с 1990 года, печатаюсь под своей девичьей фамилией (Янковская). Проза и эссеистика публиковались в ведущих периодических изданиях, в т.ч. в журналах «Нева» (Россия), «Слово\Word», "Вестник", "Чайка" (США), парижский «Континент», «Время искать» (Израиль). Две публикации в журнале «Нева» были отмечены в хит-парадах толстых журналов газеты "Взгляд" (критик Сергей Беляков). Лауреат конкурса «Славянские традиции-2010». Книга прозы «M&M. Роман в историях» в 2009 г. была номинирована на премии «Русский букер», «НОС» и «Русская премия»(рецензия в журнале «Нева»). В сентябре 2010 г. успешно прошли презентации в Музее Ахматовой в Санкт-Петербурге и в Доме Русского Зарубежья в Москве. Печаталась на английском языке в газете The Riverdale Press. Один рассказ переведен на французский язык. В 1990-е годы в Олбани (штат Нью-Йорк) организовывала выступления писателей, поэтов, актеров, бардов (И.Губерман, Л.Улицкая, Д.Рубина, В.Смехов, В.Долина и др.). В 2003 г. подготовила и опубликовала сборник поэзии барда Кати Яровой (1957-1992), являюсь продюсером собрания ее песен на трех дисках, опубликовала несколько статей о ее творчестве, выступала с мультимедийными презентациями о ней в разных городах Америки. Член Международного союза литераторов и журналистов APIA-WORLD и Клуба писателей Нью-Йорка. http://mspu.org.ua/prose/5503-ty-kto.html Виктор Шендерович ТЫ КТО? http://www.shender.ru:8080/books/list/text/?.file=326 (сатира и юмор) Проза Редактор Thu, 02 Feb 2012 21:57:35 +0200 Виктор ШендеровичТЫ КТО? Александру Сергеевичу Пушкину гадалка нагадала смерть от белой головы - и он погиб от руки блондина. Игнату Петровичу Буракову гадалка нагадала казённый дом, дальнюю дорогу и кучу других неприятностей, но ничего этого с ним не произошло, и прожил он долгую жизнь, и на восьмом её десятке отшибло у Игната Петровича память. Обнаружилось это так: однажды не смог Игнат Петрович вспомнить, где лежит его серпастый-молоткастый, и, стоя посреди комнаты, долго шлёпал себя ладонями по ляжкам. Когда же супруга его, Елена Павловна, спросила, чего он, собственно, шлёпает, Игнат Петрович тускло на неё посмотрел и спросил: - Ты кто? Супруга не нашлась, что ответить на этот простой вопрос, и завыла белугой. В тот же день Игнат Петрович забыл: кто он, как его звать, и всё остальное, что ещё помнил к тому времени. Приехали люди в белых халатах, померяли Игнату Петровичу давление, пощупали большой, союзного значения живот и начали водить перед его бурым носом молоточком - и водили им до тех пор, пока к склерозу Игната Петровича не прибавилось косоглазие. Большего врачи добиться не смогли и, прописав цикл уколов, уехали восвояси. Уколы Игнат Петрович переносил мужественно - только, спуская штаны, всякий раз спрашивал медсестру: - Ты кто? Через неделю Елена Павловна, которая на этот вопрос отвечала два раза в час, села на телефон и через мужа снохи двоюродной сестры шурина добыла адрес одного старичка-боровичка, который, говорили, мог всё. Старичка привезли аж из-под Подольска на машине зятя. Войдя, он деловито просеменил в комнату, наложил пухленькие ручки на голову Игнату Петровичу и тихим голосом сказал: - Вспоминай. После чего пошёл в ванную и тщательным образом руки вымыл. Получив затем от Елены Павловны несколько зелёных бумажек, старичок не торопясь поскрёб их, спрятал в зипунчик и засеменил прочь. - Ой, а мне можно?.. на всякий случай... - остановила его в дверях Елена Павловна. - Конечно-конечно! И ты вспоминай, - погладив её по голове, разрешил старичок - и был таков. Внушение дало результаты совершенно волшебные. Зятева машина ещё только выезжала со двора, а Игнат Петрович уже пошёл к платяному шкафу. "Вспомнил, вспомнил!" - приговаривал он и бил себя по голове серпастым-молоткастым. Дело пошло, как по маслу. В тот же день Игнат Петрович вспомнил, кто он, и как его звать. Опознанная супруга всплёскивала руками и приговаривала: "Ай да старичок!" Старичок, действительно, оказался ничего себе. Наутро Игнат Петрович пробудился ни свет ни заря, потому что вспомнил во сне речь Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева на восемнадцатом съезде профсоюзов. Причём дословно. Выслушанная натощак, речь эта произвела на Елену Павловну сильное впечатление - отчасти, может быть, потому, что остановиться Игнат Петрович не мог, хотя попытки делал. Произнеся на пятом часу заветное - "бурные продолжительные аплодисменты, все встают", Игнат Петрович изумлённо пробормотал: "Вон чего вспомнил", - и без сил упал на тахту. За завтраком Елена Павловна с тревогой поглядывала в сторону мужа, опасаясь, что тот опять заговорит. Но измученный утренним марафоном, Игнат Петрович молчал, как партизан, и первой заговорила она сама. - Moscow, - сказала она, - is the capital of the USSR. There are many streets and squares here! Хотя хотела всего лишь спросить у Игната Петровича: не будет ли тот ещё гренков? Игнат Петрович поперхнулся глотком какао, а то, что проглотил, пошло у него носом. - Ты чего? - спросил он, отроду не слыхавший от жены английского слова. - Moscow metro is the best of the world, - ответила Елена Павловна, удивляясь себе. - Ой, мамочки! Lenin was born! - крикнула она, и её понесло дальше. Процесс пошёл. Через час Бураков, не в силах удержать в себе, уже рассказывал супруге передовицу "Собрать урожай без потерь!" из августовской "Правды" какого-то кромешного года. Супруга плакала, но Игнат Петрович был неумолим. Кроме видов на давно съеденный урожай, Елена Павловна узнала в этот день данные о добыче чугуна в VI пятилетке, дюжину эпиграмм Ник.Энтелиса и биографию Паши Ангелиной. На сон грядущий Игнату Петровичу вспомнились: фамилии Чомбе, Пономарёв и Капитонов и словосочетание "дадим отпор". В антракте между приступами, Игнат Петрович лежал на тахте с выпученными глазами и слушал излияния супруги. Воспоминания Елены Павловны носили характер гуманитарный: она шпарила английские topics про труд, мир и фестиваль, переходя на родной язык только для того, чтобы спеть из Серафима Туликова, помянуть добрым словом царицу полей и простонать: "О господи!" Только перед самым сном Елену Павловну отпустило, и она звонко несколько раз выкрикнула в сторону Подольска: "Сука! сука! сука!" На рассвете Игнат Петрович (была его очередь) произнёс речь Хренникова на съезде композиторов, а за завтраком с большим успехом изобразил Иосипа Броз Тито с карикатуры Кукрыниксов. К счастью для супруги, наблюдать всё это ей пришлось недолго: в семь утра она приступила к исполнению ста песен о Сталине - и уже не давала себя отвлечь ничем. Дело принимало дурной оборот. Коммунистическое двухголосие, доносившееся из окон дома в центре Москвы, начало привлекать внимание. К вечеру по городу поползли слухи, что в районе Кропоткинской начала функционировать партъячейка истинно верного направления. Под окнами начали собираться староверы с портретами. Ночью на фасаде дома появилась надпись, призывающая какого-то Беню Эльцина убираться в свой Израиль, а в половине седьмого утра, судя по понёсшимся из открытых окон крикам "Расстрелять!" и "Говно!", Игнат Петрович дошёл до ленинского периода в развитии марксизма. Супруга, всхлипывая и из последних сил напевая "Варшавянку", уже писала срочную телеграмму в Подольск. Старичок приехал к полудню. - Что ж ты наделал, ирод? - с порога закричала на него Елена Павловна. - The Great October Socialist Revolution! - Чего? - в ужасе переспросил старичок. Елена Павловна только замахала руками. В комнате, сидя в кресле со стопкой валокордина, осунувшийся Игнат Петрович бормотал что-то из переписки Маркса с Лассалем. Старичок, вздохнув, почесал розовую лысинку. - Дозировки не рассчитал, - признался он наконец. - Передержал. Теперь уж... - и развёл окаянными руками. - Верни! - закричала тогда Елена Павловна. - Lenin died in nineteen twenty four! - Верни всё как было! Сейчас же! - Хорошо, - покорно согласился старичок. - И тебя, что ли, тоже?.. - Да! - Не желаешь, стало быть, помнить? - осторожно уточнил старичок. - Не-ет! - крикнула Елена Павловна и, рыдая, звонко запела: "Здравствуй, милая картошка-тошка-тошка-тошка!.." - Товар - деньги - товар, - откликнулся из кресла Игнат Петрович. - Ясно, - вздохнул старичок. Он ласково погладил женщину по седым волосам и тихо разрешил: - Забывай. К вечеру того же дня староверы ушли из-под притихших окон и шумною толпой откочевали обратно к музею Ленина, где начали раздавать прохожим листовки с требованием добиваться от дерьмократов расследования по делу о похищении двух коммунистов-ленинцев. А Игнат Петрович с Еленой Павловной живут между тем и по сю пору - там же, на своей квартире. Живут хорошо, мирно; только каждое утро, встав ото сна, спрашивают друг друга: - Ты кто?БЕЗ СМЫСЛА Когда Павлюк уже стоял на табуретке с петлёй вокруг тощей кадыкастой шеи, ему явился ангел и сказал: - Павлюк! Павлюк оглянулся. В комнате было совершенно пусто, потому что ангел не холодильник, его сразу не видать. Так, некоторое сияние у правого плеча. - Павлюк! - повторило сияние. - Ты чего на табуретке стоишь? - Я умереть хочу, - сказал Павлюк. - Что вдруг? - поинтересовался ангел. - Опостылело мне тут всё, - сказал Павлюк. - Ну уж и всё, - не поверил ангел. - Всё, - немного подумав, подтвердил Павлюк и начал аккуратно затягивать петлю. - А беленькой двести? - спросил ангел. - На природе? Павлюк задумался, не отнимая рук от верёвки. - Если разве под картошечку... - сказал он наконец. - Ну, - согласился ангел. - С укропчиком, в масле... Селёдочка ломтиком, лучок колечком... Павлюк сглотнул сквозь петлю. - А пивка для рывка? - продолжал ангел. - На рыбалке, когда ни одной сволочи вокруг. Да с хорошей сигаретой... Павлюк прерывисто вздохнул. - А девочки? - не унимался ангел. - Какие девочки? - Ну, такие, понимаешь, с ногами... - Ты-то откуда знаешь? - удивился Павлюк. - Не отвлекайся, - попросил ангел. - А в субботу с утреца - банька, а в среду вечером - "Спартак"... - Чего "Спартак"? - не понял Павлюк. - Лига Чемпионов, - напомнил ангел. - Неужто выиграют? - выдохнул Павлюк. - В четвёрку войдут, - соврал ангел. - Надо же, - сказал Павлюк - и улыбнулся. Петля болталась рядом, играя мыльной радугой. - Ты с табуретки-то слезь, - предложил ангел. - А то как памятник, прямо неловко... Павлюк послушно присел под петлёй, нашарил в кармане сигарету. Ангел дал прикурить от крыла. - И что теперь, на работу? - робко спросил Павлюк. - На неё, - подтвердил ангел. - А потом что? Опять домой? - Есть варианты, - уклончиво ответил ангел. Павлюк ещё помолчал. - Ну хорошо, - сказал он наконец. - Но смысл? - Какой смысл? - Хоть какой-нибудь, - попросил Павлюк. - Зачем? - поразился ангел. Павлюк помрачнел. - Потому что без смысла жить нельзя! - Вешайся, - сказал ангел. - Смысла ему! Вешайся и не морочь людям голову! http://mspu.org.ua/prose/5526-dni-pozdnej-oseni-dnevnik-mashi-molchanovoj.html Константин Сергиенко Дни поздней осени (Дневник Маши Молчановой, глава 1) Увлекательная повесть! - см. на сайте: ModernLib.ru> ...sergienko_konstantin/dni ...oseni... копия Проза Редактор Wed, 01 Feb 2012 22:40:17 +0200 Константин СергиенкоДни поздней осени(Дневник Маши Молчановой)ОТ АВТОРА Не знаю, в какой мере могу назвать себя автором. Эта книга появилась на свет не без моего участия, но большая часть строк принадлежит не моему перу. Несколько лет назад я поехал к приятелю за город. Стояла холодная поздняя осень. Мы гуляли по лесу, растерялись, и я побрел к дому один. Несмотря на холод, листва еще крепко держалась на ветках, в осеннем лесу было торжественно и красиво. Я приближался к поляне и увидел на ней костерок, кто-то сидел на поваленном дереве рядом. Путь мой лежал через поляну, и я решил не сворачивать. Может, удастся погреть руки и перекинуться словом, тем более что я заплутал. Я подошел и увидел девочку. Она сидела, уткнув голову в колени. Не успел я сказать приветственных слов, как девочка метнула на меня испуганный взгляд, вскочила и убежала. Посетовав на неудачу, я протянул руки к костру и увидел, что там дымится тетрадка. Что-то призывное было в этих развернутых и занявшихся было страницах. Я спас из огня тетрадку и в тот же вечер начал читать, а написано в ней было немало. Меня поразила и даже несколько смутила рассказанная там история. До сих пор не знаю, как к ней относиться. Если все это правда, то где искать объяснение целому ряду загадок? Начатый как простой дневник, рассказ мало-помалу превращался в историю таинственной любви. Я решил дописать обгоревшие страницы, что-то добавить и что-то убрать. Так получилась целая книга. Я дал ей название, изменил имена героев и кое-какие обстоятельства. Но то основное, о чем поведал истинный автор, оставил неприкосновенным.21 мая. Понедельник Вот и лето пришло, мы переехали на дачу. И тут я нашла тебя, мой старый дневник. Как я давно не писала! Дневник пролежал на даче всю зиму, я полистала страницы, они такие холодные! В них сохранился мороз. Интересно читать, что было с тобой год назад. Но сколько здесь глупостей! Неужели я была такая наивная! Теперь стану писать серьезней. Здравствуй, мой старый дневник! В тебе еще много места. Эту тетрадь подарил мне дедушка. Она совсем не школьная, бумага здесь белая, без линеек, обложка твердая, голубого цвета. Не так уж много успела я исписать за прошлое лето. Почему я веду дневник? Не знаю сама. Быть может, потому, что нет у меня друга, которому можно все рассказать. А рассказать иногда так хочется. Ладно, посмотрим. Хватит ли еще терпения? Ведь целую зиму не писала ни строчки. 22.30. Сегодня был переезд, и все так устали. Пишу, лежа в постели, поэтому почерк плохой. До завтра!22 мая. Вторник С утра пошла осматривать наши угодья. Все так ли с прошлого лета? Нет, не так. В заборе появился еще один лаз, видно, кто-то наведывался зимой. Жалко, тут нет зверей, а то приятно было бы представить, что косолапый мишка или серый волчок приходили полакомиться вареньем. Увы, варенье целехонько, а кованый подсвечник из дедушкиной комнаты бесследно исчез. Зато сохранился старый дырявый мячик, который я надела на обломанный сук. Издали кажется, что на дереве растет невиданный плод. Я забралась в самый угол участка и посидела на любимой скамейке. Эту скамейку мы с Аней затащили сюда в прошлом году и тут судачили обо всем, чтобы взрослым было не слышно. Поглядела через забор на Черную дачу. Так мы с Аней называем дом на соседнем участке. Он заброшен, никто в поселке не знает, кому принадлежит дача. Хозяин не то умер, не то далеко уехал. Печально смотреть на Черную дачу. Ставни слегка прикрыты, но не заколочены, все кругом заросло высокой травой и малинником. Прошлым летом я наведывалась туда за голубыми цветами дельфиниума. Потом был веселый и шумный день. Приехал дедушка с тетей Тусей, пришли Костычевы, и началось чаепитие с разговорами. Дедушка, как всегда, рассказывал много историй, Костычевы смеялись, а папа вдруг углубился в чтение книги, за что получил выговор от мамы. Это характерно для папы. Иной раз он с жаром говорит, иной раз замолкает, слова из него не вытянешь. В десять часов нас с Аней услали спать. Пишу при свете настольной лампы с бронзовым купидоном, абажур в ней очень ветхий. Да, надо рассказать про нашу дачу. В ней два этажа. Сначала большая терраса, где пьют чай и обедают. Из нее коридор с выходом в сад. Направо стеклянные двери столовой, налево две комнаты. В первой живут папа с мамой, вторая принадлежит дедушке. Когда его нет, папа занимает комнату под кабинет. Из коридора деревянная лестница наверх. Тут еще две комнаты и терраса. В одной комнате Аня, в другой я, а на террасе любят спать гости. Она вся под огромной мохнатой елью, поэтому ее называют «еловой». Участок у нас большой и хороший. Здесь много деревьев, елки и сосны. Повсюду выступают корни. Мы спотыкаемся, падаем и шлифуем их своими коленями. Когда-то перед домом была разбита клумба, теперь же цветов на ней нет и клумба называется «бывшей». Есть стол и беседка, порядочно покосившиеся. Мама пытается добиться от папы, чтоб он их поправил, но папа слишком занят своими делами. Я очень люблю нашу дачу. Интересно, что будет нынешним летом? Я все ожидаю необычного. В сентябре мне исполнится шестнадцать, я стану совсем взрослая. Пора бы чему-то приключиться, пора! Слишком тихо живу, все считают меня молчуньей, замкнутым человеком. И только ты, мой дневник, знаешь, как я люблю иногда поговорить.23 мая. Среда Май — замечательный месяц, кругом все зеленое, свежее! Весной так хорошо себя чувствую, меня не донимает уныние, которое посещает в зимние дни. Настроение всегда отличное, сердце полно ожидания. Весною я всех люблю, даже Лямина из 9-го «А», который строит мне рожи и говорит гадости. Все лето я на подъеме, но к осени начинается спад. Я становлюсь невозможной, дома двух слов не скажу за день. Слава Богу, до осени еще так далеко! Хорошо, что в этом году меня освободили от практики, да и сочинение удалось написать пораньше. Все эти весенние головные боли! Домашние обеспокоены, они считают, что за лето я должна хорошо отдохнуть и окрепнуть. 16.30. Все разошлись кто куда, Аня побежала к подружкам. У меня же подружек нет, вот я и стала крутиться перед зеркалом. Стащила у папы сигарету, зажгла и пустила целую струю дыма. Ужас! Вот бы мама увидела. А ничего я смотрюсь с сигаретой. Как в модном журнале. Стала кланяться сама себе и говорить: «Здравствуйте, любезная Мария Андреевна, как поживаете?» Выходило весьма изящно. Так я себе понравилась, так развеселилась, что вышла на улицу и гордо прошлась мимо дач. Но хоть бы один человек попался! Хоть бы заметил кто! Только какой-то мальчишка промчался на велосипеде с сумасшедшим криком. 22.00. К вечеру еще ходила на волейбольную площадку, центр «культурной жизни» поселка, и там простояла глупо, глядя, как отчаянно лупят по мячу игроки. Никто на меня даже не взглянул. Ладно, не привыкать. Хотя я знаю, что в классе кой-кому нравлюсь. Например, Атарову и Панкову.24 мая. Четверг Хочу описать своих родственников. С сестрички начну. Она на два года моложе, характер совсем другой. Общительная, очень неровная. Легко обижается и быстро отходит. Мы дружим с Аней, хотя, конечно, она еще маленькая. Ей и в голову не приходят те мысли, которые посещают меня. Ане нравится Дима Костычев, сын искусствоведа Костычева. Их дача недалеко от нашей. Теперь дедушка. Весьма примечательный человек. Он историк, специалист по Средним векам. Дедушка преподает в университете, у него много трудов. С дедушкой всегда интересно, он может рассказывать без конца. В Москве к нам часто приходят его знакомые и тоже рассказывают. Дедушку любят студенты. Папа — человек своеобразный. Вообще он довольно замкнутый, но иногда загорается идеей и некоторое время ходит как в угаре, только об этом и говорит. Папа литературовед, изучает Пушкина. Несколько дней назад он вдруг разбудил маму ночью и стал объяснять, что открыл новое стихотворение Пушкина. Мама терпеливо слушала, а потом уснула. Папа дуется на нее до сих пор. Мама преподает английский на филфаке. У нее много забот по дому. Мы с Аней не очень-то помогаем, и маме приходится готовить на всех, следить за чистотой. Может быть, рассказать еще про тетю Тусю, сестру дедушки? Весьма необычная особа. Говорили, что у нее был когда-то бурный роман, но она не вышла замуж только потому, что не хотела расставаться с дедушкой. А дедушка взял да и сам женился, и тетя Туся на некоторое время куда-то пропала. Когда жена дедушки умерла, тетя Туся появилась снова и большую часть времени проводит у нас. Все на сегодня. Пока!25 мая. Пятница Вчера улеглась и сказала себе: «Пятница, пятница, кто любит, тот приснится». Приснились сразу Атаров, Панков и почему-то Дима Костычев. С четверга на пятницу, как известно, снятся вещие сны. Посмотрим, что в этом сне окажется вещим. Сегодня дождливый день, а мы с Аней сидим дома. Я переводила своего «англичанина». У меня уже полтетрадки исписано, добралась до второй главы, а всего их двадцать две, много еще работы. Книга замечательная, вот только автор неизвестен, обложка и титульный лист потеряны. Переведу несколько строк и смотрю в окно. Небо серое, низкое. Моросит. Иногда сбоку заглянет ветка и тут же исчезнет. Ветер. Птицы так быстро проскальзывают мимо окон, что оно как бы вздрагивает. Сейчас три часа дня. То в дневник пишу, то в тетрадку для переводов. Внезапно решила спросить у «англичанина», скоро ли я влюблюсь. Загадала страницу и строчку, но вышло всего одно слово «never», ужасное слово «никогда». Я так расстроилась! Обедать зовут... 20.30. Прояснилось небо, налилось перламутровым светом, и так красиво стало! Среди облаков обозначился какой-то кораблик, но никуда не поплыл, а застыл на месте. После дождя сад и дача стоят как глянцевые, нежная зелень и вечерний свет. Я открыла окно, сорвала мокрый лист, в нем отразилось закатное небо. Сердце сжимается от предчувствия. Неужто я буду счастлива? Конечно, мне и сейчас хорошо. Люблю свой дом, родителей, дедушку, не представляю себя без них. Но хочется и другого. Чего? Толком не знаю сама...26 мая. Суббота Исправно пишу, каждый день! Пишу и словно разговариваю с кем-то, а это всего лишь бумага. Сегодня были в лесу, я поймала майского жука. С нами ходил Дима Костычев, и с Аней творилось бог знает что. Язвила, всех задевала. Дима очень неглупый. Он интересный собеседник. У моего «англичанина» есть глава, которая мне особенно нравится. Там девочка Джил, героиня книги, забредает в глухой сад. Посреди сада заброшенный дом. Джил проникает в дом, бродит по комнатам, воображает встречу с незнакомцем. Написано таинственно и красиво. Я отчего-то вспомнила Черную дачу. Мы с Аней только вокруг да около ходили, но внутрь попасть не пытались. Вдруг там так же интересно, как в доме Джил? Перед сном зашла Аня и внезапно назвала меня легкомысленной. Щеки ее пылали странным негодованием. Мне-то понятно, в чем дело. В лесу Дима Костычев все время ходил со мной рядом. Я посмеялась про себя, но и взгрустнула. Неужели Аня может ко мне ревновать? Спокойной ночи, дневник!27 мая. Воскресенье Я так возбуждена, мне так неприятно! Сегодня произошел странный разговор с Костычевым. Я встретилась с ним случайно: пошла к пруду добыть камышей. И тут сидел Дима. Просто сидел на краю пруда, вид у него был печальный. Кажется, он не слишком обрадовался, увидев меня, скорее растерялся. Но мне хотелось с ним поговорить, а может, и пококетничать. Ведь там, в лесу, он явно оказывал мне предпочтение. Но Дима сразу сказал: — У нас с тобой не может быть ничего общего. Тогда растерялась я и спросила: — Что ты имеешь в виду? — У тебя слишком благополучная жизнь, — ответил Дима. Я потребовала объяснений, но он бормотал невразумительное о даче, дедушкиных книжках. — Но у вас тоже дача, — сказала я. — Совсем не такая. — Твой папа тоже написал книжку. — Он давно ничего не пишет, — мрачно сказал Дима. Я что-то слышала о неприятностях в семье Костычевых, но при мне об этом не очень-то говорили. — Жалко, что не пишет, — сказала я. — Надеюсь, ты не станешь об этом распространяться, — сказал Дима. Меня возмутил его тон. Вот уж не ожидала! А я-то, глупая, хотела кокетничать. — Зачем же ты тогда сказал? — спросила я. Он молчал, а потом внезапно ответил: — Ты мне нравишься. — И мое благополучие тебе мешает? — Я заранее знаю твой путь, — сказал Дима. — Ты окончишь десятый класс, поступишь в университет. Тебя будут хвалить и в конце концов пошлют в заграничную командировку. — Что же в этом плохого? — спросила я. — Все будет исходить не от тебя, а от деда, Петра Александровича Домбровского. Нет, как он смел такое сказать! Неужто я стою так мало, что без опеки не обойдусь? Пришла домой и стала вытаскивать тетрадки с переводами, конспектами разных книг. Их накопилось не так уж мало. Я так распалилась, что села за инструмент. — Не поздно? — спросила мама. — Мне хочется! — Я открыла ноктюрны Шопена. Играла и представляла, что Костычев прячется в саду под окном, слышит игру и завидует. Должно быть, это красиво, когда звуки ноктюрна льются из окна в темный сад. Но мама развеяла мои красивые мечтания. Она сказала, что я совсем разучилась играть. Я хлопнула крышкой и ушла к себе. В конце концов, можно ли хорошо играть на таком инструменте? Мы взяли его в прокате, даже крышка до конца не закрывается, левая педаль не работает. 22.30. Сейчас в постели лежу и немножко меня лихорадит. Хочется пойти и пересказать кому-нибудь разговор с Костычевым. Пожаловаться, что ли. Но знаю, что никому не скажу. Так уж повелось издавна: о серьезном могу говорить только с собой. С Аней все больше о пустяках, с мамой о школе и об отметках, с дедушкой о прочитанных книгах, с папой почти ни о чем. Нет у меня верного друга. Только ты, мой дневник. Засыпая, вспомнила его грустный взгляд и слова: «Ты мне нравишься». Ага! В том-то и дело, Костычев! Ты просто хотел задеть меня за живое. А он симпатичный. Высокий лоб и красивые каштановые волосы.28 мая. Понедельник Мне грустно, и дождик идет. Писать не хочется.29 мая. Вторник Вчера неважно себя чувствовала, а сегодня снова взяла ручку. Дима Костычев извинился! Они приходили с отцом. Дима все в пол смотрел, потом отец его с дедушкой ушли в кабинет, а мы остались в гостиной. Дима молчал, молчала и я. Но вид у него был виноватый. Наконец пробурчал: — Я был не прав. Извини. Я милостиво приняла извинения и не стала допытываться, что послужило причиной вчерашней выходки. Приятно провели вечер. Прибежала с улицы Аня, я попыталась усадить ее за инструмент, но она отказалась. Чаевничали. Дедушка и Костычев-старший были в хорошем настроении, оба шутили. Папа же к чаю совсем не вышел. «Заработался», — сказала мама. Все вместе пошли провожать дедушку на электричку, ему завтра в университет. Дни становятся длиннее, в девять часов светло. Даже сейчас, когда пишу, за окном вскрикивают пичуги и кажется, не совсем еще стемнело. Мне хочется выйти в сад. Да, так я и сделала. Тихонько, скрип-скрип, сошла по деревянной лестнице, открыла дверь и постояла на крыльце. Как тиха и свежа майская ночь! Месяц еще такой некрепкий, прозрачный, а к осени, знаю, он будет тяжелый, сияющий, драгоценный! Я шла тихонько меж темных деревьев и совсем не боялась, но внезапно что-то зацепило мой рукав. Это был можжевеловый куст, притаившийся у забора. Мой можжевеловый куст со своим тревожным лекарственным запахом. За этим кустом таится лазейка на Черную дачу. Я посмотрела туда, и темный силуэт дома показался мне очень таинственным. Я даже отодвинула планку в заборе, но не решилась пролезть. Да и зачем? Кто знает, что делается на этом участке ночью. Пишу все это вернувшись. Поздно уже, спать пора!30 мая. Среда Поехали с мамой в Москву за подарком Ане, скоро у нее день рождения. Я надела белые брюки, коричневый свитерок и вельветовую куртку. Но куртку пришлось в городе снять. Жарко! Зашли домой. Как я люблю наш переулок! Он весь зеленый, на нем целых три посольства. Где-то видела строчку: «Посольских переулков тишина». Люблю подходить к нашей двери и читать медную табличку «А. Домбровский». Это еще от дедушкиного отца осталось, он был врачом. В квартире тихо и пусто. Дедушка в университете, тетя Туся ушла к подружкам, у нее масса подружек, таких же чудных, как она. Я приняла душ, а когда в ванную ушла мама, взяла телефон и принялась обзванивать одноклассников. Тщетно! Только Панкова застала. Он отчего-то смутился и мямлил невразумительное. И этот человек мне снится с первого класса! Да, да, Виталий Панков, ничем не примечательный школьник, в прошлом сосед мой по парте. Пригласила его на дачу, он обещал приехать. Какая я храбрая по телефону! В школе разговариваю с мальчишками только тогда, когда подойдут сами. Вот исполнится мне шестнадцать, вернусь с дачи взрослая, поумневшая, тогда и займусь вами, дорогие одноклассники! Где-то Сережа Атаров пропадает? Хочу его видеть. По дороге к метро миновала дом Пушкина на Арбате. Его реставрируют, говорят, здесь будет музей. Пушкин! Я часто о нем думаю, представляю себя на балу в Дворянском собрании. Он подходит ко мне и приглашает на танец. Сердце замирает! Ах, если б время повернуло вспять и перенесло меня в ту пору! 23.00. В постели на даче. Взяла томик Пушкина, открыла наугад. Стихотворение «Цветок»: Цветок засохший, безуханный,Забытый в книге вижу я;И вот уже мечтою страннойДуша наполнилась моя... 31 мая. Четверг Сегодня мы с Аней набрались храбрости и пошли в гости к Костычевым. Нас встретила Вера Петровна, Димина мама. Как мне показалось, глаза ее были заплаканы, тем не менее она приняла нас радушно и напоила чаем. Тут и Дима пришел с купания. Он очень обрадовался, хотя у себя дома выглядел неловко. Все время что-то задевал, свалил со стола чашку. Мы пошли в сад на качели. Здесь Дима так раскачал Аню, что ей стало нехорошо. Дима испугался, принес воды, но Аня, поджав губы, отвергла его помощь. Ходили на волейбольную площадку, и тут Дима внезапно вступил в игру. Оказывается, он неплохо играет! Высоко прыгает, сильно бьет и падает за мячом. Аня опять посматривала на меня строго, с тем нехорошим выражением лица, которое иногда у нее бывает. Опущенная голова и тяжелый взгляд исподлобья. Вероятно, и сегодня она чувствовала недостаток внимания с Диминой стороны. Но что тут поделаешь? А я что-то часто стала вспоминать перед сном этого Костычева.1 июня. Пятница Здравствуй, лето! День такой замечательный! Небо синее до прохлады, хотя в нем жаркое солнце. Ходили купаться, а потом дошли до соснового бора в одних купальниках. Вода была на удивление тепла, как в разгар лета. Над нами прыгали белки. Мне удалось проследить за одной, и, несмотря на то, что она переметывалась с сосны на сосну, ее полет смотрелся гладким скольжением по невидимой струне. Аня сегодня на меня не дуется, мы щебетали о каких-то пустяках. Мама была в хорошем настроении, папа даже шутил. Словом, лето! Все хорошо! А вечером испытала момент настоящего счастья. Солнце легло за сосны, но еще проходило сквозь них и полого стелилось по комнате. Люблю этот вечерний свет! В нем есть что-то нарядное, свечное. Я сидела за переводом своего «англичанина», окно было открыто в сад. В него струилась волна запахов свежей зелени, хвои, цветов. Перевод у меня хорошо получался. На удивление, это было место, когда Джил гуляет по вечернему саду: «Солнце наполнило пространство меж деревьями золотым маревом». Марево было и в нашем саду, в моей комнате. Оранжевым светом горела штора. На портрет Пушкина легло теплое свечение, и Пушкин посмотрел на меня так ласково. Мама внизу о чем-то разговаривала с папой, а ведь они говорят так редко. И тут еще раздались звуки фортепиано. Аня играла баркаролу. Так хорошо играла! Что еще нужно для счастья? Сердце мое наполнилось блаженством. Я подошла к окну, вдохнула весь этот вечерний воздух, настоянный солнцем, и прошептала: «Хоть бы вовеки так было! Хоть бы вовеки так было!..»2 июня. Суббота Я решила сделать все, чтобы Дима Костычев заинтересовался Аней. В конце концов, сестричка моя этого достойна. Она умна и хороша собой. Умнее меня во всяком случае. Я вышла на улицу с желанием встретить Диму, а он тут как тут, прохаживается вдоль забора. Мы поздоровались. Мне не пришлось задавать пустых вопросов, чтоб завязать беседу, он сам предложил сходить за камышами. — У Ани скоро день рождения, — сообщила я. — Ты приглашен. — Вот как? — сказал он. — Я думал, меня пригласит сама Аня. Я заверила, что так и будет. Стала нахваливать Аню. Она умна, хорошо знает искусство, историю... — А ты разве не знаешь искусство? — внезапно прервал он. Я смешалась. Мы пришли к заводи и стали ломать камыши. Жалко, с собой не было ножика. Дима порезал палец. Я хотела перевязать, но он опустил палец над кувшинкой, и несколько капель крови скользнуло в белую чашечку. Дима сорвал кувшинку и протянул мне. — Возьми на память. Ничего себе подарок! — Ты мог бы стать донором, — сказала я. — Если тебе потребуется переливание, вся моя кровь в твоем распоряжении, — ответил он. Так я и несла кувшинку до дома, а там поставила в стакан. Капли крови свернулись и побурели, но по-прежнему приковывали мой взор. Я нашла Аню и вручила ей камыши. — Это тебе от Костычева. Я пригласила его на день рождения. Аня обмерла. — А может, я не собиралась его приглашать! Она просто упрямилась. Мне ничего не стоило убедить ее, что Костычева пригласить все-таки надо. В конце концов она согласилась и ушла, счастливая, в свою комнату. Читала перед сном «Великого Гетсби». Такой чудный роман! Тушу свет, спокойной ночи... ...Опять зажгла лампу, не могу уснуть. Только закрою глаза, как перед ними вспыхивают белые лепестки кувшинки и нестерпимо красные капли. Аж больно! Что за наваждение...3 июня. Воскресенье Утро. Еще не умывалась, а спешу поделиться с тобой, мой дневник. Ночью спала ужасно. Всё эти красные капли на белом фоне. А потом мне приснилось, что вновь зажгла лампу и стала ходить по комнате. Казалось, что Костычев там, в саду, рука его кровоточит и он зовет. Стащила салфетку с тумбочки и тихо, не одеваясь, спустилась в сад. Крадусь, и мне стыдно, что не одета. Но, впрочем, в саду темно, а надо спешить, кровь льется по Диминой руке. Бегу по саду, вернее, хочу бежать. Ноги как ватные, ищу Диму, а его нет. Вон, кажется, силуэт мелькнул на той стороне за забором. Дима на Черной даче! Как страшно. Я продираюсь сквозь забор, рвется рубашка. Бегу к темному дому. Птицы кричат тоскливо. Открыта дверь, на пороге лунный прострел, а дальше жуткая темнота. Боюсь войти, только зову: «Дима, Дима» — и слышу, как из глубины дома начинают приближаться тяжелые, вовсе не Димины шаги. Сердце сжалось от ужаса. Я проснулась в поту. Какой странный сон! Я совершенно выбита из колеи. Теперь не смогу смотреть на Костычева просто. Ему хорошо, он не знает, что снился мне с окровавленной рукой, не знает, что я бежала в сад и звала его: «Дима, Дима!» Хоть сны не имеют отношения к жизни, мой сон как бы вместился в Диму и изменил его облик. Целое утро об этом думаю. Что делать? Ладно, пойду пить кофе. 15.30. Аня ушла в лес с мамой, а я осталась дома, сославшись на недомогание. Читала опять Фицджеральда. До чего жалко Гетсби! Этот человек стал жертвой великой любви. Но хорошо хоть погиб в тот момент, когда не знал, что его предали. Романтическая книга. Пошла на участок и бродила меж сосен. Вот мой можжевеловый куст. Папа сказал, что можжевельник находится под охраной государства. И правда, в нашем лесу я его не встречала. За можжевеловым кустом скамейка и лаз на Черную дачу. Я ведь недаром осталась дома. Тянет к этому месту. Сижу и пишу на скамейке. Сейчас положу тетрадь, а сама наведаюсь на ту сторону. Присмотри за порядком, дневник. 16.00. Я уже дома! Примчалась как угорелая, сердце так и стучит. Вот что случилось. Я положила дневник, отодвинула планку в заборе и очутилась «на той стороне». Тихонько пошла, раздвигая малинник. Вот Черная дача. Чем-то внезапно пахнуло от дома, по спине пробежал озноб. Вспомнился сон и то ощущение. Я подходила ближе и ближе. Все почему-то казалось странным. Стало боязно, беспокойно. Тем не менее обошла дом, приблизилась к крыльцу и замерла на месте! Дверь, всегда заколоченная, была открыта! И в ней стояла та же чернота, как во сне. Я повернулась и, не помня себя, помчалась назад. Порвала платье. Опять как во сне. Сейчас сижу в комнате, нашла в кладовке старый бинокль и пытаюсь разглядеть сквозь листву Черную дачу. Но тщетно, только конек крыши виден. Неужто туда забрались грабители? Хотела сказать папе, но сразу представила его ответ: «Какое тебе дело до этой дачи?» Все бы ничего, и любое можно представить. Но ведь эта открытая дверь мне приснилась! 18.45. Как только случается в моей жизни хоть малость значительное, сразу понимаю, что я и вправду замкнутый человек. Ни с кем не могу говорить о том, что меня волнует. Только с тобой, мой дневник, а значит, с собой. Я, разумеется, эгоистка. Думаю, что никто меня не поймет. Мне словно жалко делиться тем, что внутри. И сон, который видела сегодняшней ночью, и визит на Черную дачу — все это уже затворилось во мне, даже сестра не узнает. Это нехорошо, это мучит меня. Почему я так нескладно устроена? Ужасно хочу видеть Костычева. Пойду на улицу. 22.00. Видела. Ничего особенного. Заметила издали, задрожали коленки. А подошел, ничего, обыкновенный Костычев. Слишком обыкновенный. Пошли с Аней смотреть волейбол. Дима снова играл. Ничего общего с тем Костычевым из сна. Я разочарована. Думаю про Черную дачу. Кто все же открыл там дверь? Нет, удивительный это был сон. Вообще-то сны составляют немаловажную часть моей жизни. Бывают сны, как дорогие воспоминания. Я часто к ним возвращаюсь. Брожу теми же дорогами, всматриваюсь в те же пейзажи. Заново переживаю необыкновенное чувство, какое рождают эти сны после пробуждения. Во сне я часто летаю и часто попадаю в людное место неодетой. Первый сон счастливый, второй мучительно неловкий. Что они значат? Даже у папы не могу спросить. Мои сны никого не касаются. Костычев никогда не узнает, что снился мне с окровавленной рукой. Между прочим, по паспорту он Владимир, но зовут его с детства Димой.4 июня. Понедельник Приехал дедушка и позвал меня гулять. Он был в хорошем настроении и хорошо выглядел. Светлый костюм ему очень к лицу. Мы прошли через весь сосновый бор до полей, которые внезапно открываются взору. Они уже зелены, а за ними опять начинается лес. Если бы не гул машин за спиной, можно было представить, что мы совсем далеко от Москвы. Дедушка рассказывал о Голландии. Он сейчас занят Нидерландской революцией. Его беспокоит, что я мало занимаюсь историей. — Как же ты будешь поступать? Тут я осмелилась и возразила: — А разве обязательно поступать на истфак? — У тебя появились другие интересы? — спросил он недоуменно. Я, конечно, сразу в кусты. Других интересов нет. — Впрочем, до окончания школы еще целый год. Возможно, ты предпочтешь другой институт, — милостиво сказал дедушка. Как же! Дадут мне предпочесть. В конце концов, Костычев прав и другого пути у меня нет. Я всегда делаю то, что мне говорят. Мама, дедушка, папа. И представить не смею, что можно поступить иначе. Я страшно несамостоятельная. Однажды у меня мелькнуло желание записаться в кружок бальных танцев, но домашние посмеялись. — Время балов отошло, — сказала тетя Туся. Так-то оно так. Но как рассказать, что не раз представляла себя на балу в старой Москве, а тут входит Пушкин? Просто смешно. Папа недавно подарил кассетный магнитофон, Атаров сделал записи. Часами в доме гремит тяжелый рок. Какое это имеет отношение к балам прошлого века? В моей голове просто каша. Так что домашние были правы, посмеявшись над моим желанием ходить в кружок бальных танцев. Все во мне противоречиво. Во время прогулки с дедушкой хотела сказать, чтобы мне не помогали при поступлении, на самом же деле согласилась с осени ходить в исторический кружок при университете, знакомиться с преподавателями, то есть уже приобщаться! До чего же покорное создание. Еще про отца Димы собиралась спросить, да так и не осмелилась. Но дедушка сам предложил: — Заглянем на минутку к Костычевым. Конечно, я обрадовалась, но, увы, Диму мы там не застали. Костычев-старший сидел в саду за столом и печатал на машинке. Дедушка взял страницу и прочитал. Они принялись говорить и спорить, причем Костычев волновался, а дедушка был спокоен. — Я говорил о вас на кафедре, — сказал дедушка. Костычев как-то неловко кивнул. Мы выпили чаю и ушли домой. Я поняла, что дедушка хочет помочь Диминому отцу, устроить его на работу. Смотрела на дедушку с обожанием. Он так добр и всем помогает. Я очень его люблю. 23.00. Завтра у Ани день рождения. Она уже спит. Я подошла тихонько к ее комнате и положила у двери свой подарок — соломенного трубочиста, купленного в польском магазине. Пусть он принесет ей счастье. Настоящего трубочиста я видела в жизни только раз, когда прошлым летом мы были в Дзинтари. Он проехал на велосипеде с мотком проволоки через плечо. В Прибалтике еще сохранились камины, но тот трубочист не принес мне счастья. На другой день я простудилась и не могла купаться. Вот вспомнила Дзинтари и сразу увидела, как стою по колено в вечернем море, а долго еще нужно идти, чтобы скрыться хотя бы по пояс, и розовое солнце опускается в дальнюю воду. Я часто вижу себя со стороны, словно бы из другого времени. Тогда настоящее, делаясь прошлым, представляется безмятежно счастливым. Становится грустно. http://mspu.org.ua/prose/5525-sms-ka.html Наталья Головко (КЛУ), г. Севастополь. Рассказ-миниатюра. Проза Редактор Wed, 01 Feb 2012 21:46:07 +0200 SMS-каМой сладкий сон в пять утра прервала SMS-ка от незнакомого абонента. Вот развлечение! Меня уже спрашивали: «Как ты относишься к шашлыкам? » Восторженно сообщали: «У меня родился сын! Празднуем в субботу». Что на этот раз? Читаю: «Все это было, было, было!Свершился дней круговорот!Какая ложь, какая силаТебя в прошедшее вернет?А. Блок »К чему бы все это в такой пасмурный день? Наверное, к дождю. Одно приятно, что Блока читают. А дождь в это утро и, в самом деле, не заставил себя ждать. Полил, как из ведра. Я смотрела из окна маршрутки на спешащих прохожих и с досадой думала о том, что мой зонтик где-то в пакете под солидной стопкой книг. Выйдя на своей остановке, заметила, что на дороге ливневый сток забился осенними листьями и перейти дорогу можно разве, что в рыбацких сапогах! Ну и денек! Загорелся красный свет, а во мне все кипело! Но вдруг на противоположной стороне улицы я увидела интеллигентного мужчину средних лет на костылях, у него не было левой ноги. Спокойный взгляд голубых внимательных глаз. Сквозь тучи стали упорно пробиваться лучи яркого осеннего солнца, и все мои проблемы (а, может, их и не было вовсе) показались мне такими мелкими и незначительными, что вмиг растаяли. И раздражение исчезло. Через несколько минут я была уже на работе. Друзья улыбнулись: «Доброе утро! Промокла? А мы уже заварили чай!» http://mspu.org.ua/prose/1950-kazus.html Алевтина Евсюкова (МСПУ, КЛУ), г. Севастополь Проза Редактор Wed, 01 Feb 2012 09:57:38 +0200           На бетонной площадке "красуются" вновь окрашенные шесть мусорных контейнеров. Все они, до единого, переполнены. Позади них свалка. Чуть поодаль, расположены пятиэтажки. В ближайшей пятиэтажке размещён РЭП. Всюду, куда ни глянь, семейства кошек и собак. У свалки с деловитым видом двое бомжей сортируют кладь. Один из пакетов, наполненный едва ли не до половины съестным провиантом, оказался предметом надвигающейся ссоры. Им повезло. Накануне в ближайшем доме отпраздновали свадьбу. Он и она ворчливо переругиваются, выговаривая назидательным тоном, дескать, вчера «газанули» с избытком и прозевали такой корм…          – Да ладно, тебе! Мало что ль насобирали?          В пакеты, изъятые из контейнеров, они продолжали складывать всё то, что на их взгляд представляло хоть какую-то ценность. Затем они принялись потрошить и разделять на части то, что когда-то служило мебелью, телевизорами, холодильниками и прочими бытовыми предметами. Откуда-то приковыляла бездомная дворняга, столь отощавшая, что смотреть на неё без сострадания было невозможно. К тому же, было заметно, что она недавно ощенилась. Обнюхав пакет, она ловко подхватила его зубами за узел и осторожно, словно крадучись, прошла с грузом к рэповскому дому, сумев не привлечь к себе внимание парочки, увлечённой деловитой хозяйственностью.           Вскоре к контейнерам подошла дворничиха и принялась вытряхивать из больших пакетов мусор. И не обратись она к бомжам с упрёком – дескать, как они ей надоели, что ей постоянно приходится из-за них подбирать кучи мусора – не случилась бы потасовка. Ещё не заметив, что их продовольственный пакет исчез, они благодушно отговаривались от работницы.          – Хозяюшка, зачем же так волноваться? Хочешь, мы в пять минут всё подберём? Коли ты нам шкалик-то поставишь – так мы за милую душу помогать тебе будем. Ну, разумеется, не один раз… шкалик-то... Если что – можно и договориться по-деловому. Мы ведь тоже люди, понимаем – что к чему. Посуди сама…          Примирительно рассуждая, бомж, бросив взгляд на пакеты, обнаружил пропажу.          – Ты, к…, ты, куда пакет забондила?! Ты его собирала?! Счас же, отдай, с…, пока мы тебе харакири не сделали! Ну, пошевелись!          Его напарница, вмиг оценив обстановку, решительно направилась к дворничихе.          – Я щасс…  «козу» тебе сделаю, гадина… Я тебя отучу, как несчастных людей обтяпывать! Я щасс из тебя зебру сделаю! Непонятно, откуда, тут как тут, появились собаки? Целая стая. Они окружили обоих искателей «добра» и подняли на всю округу такой невообразимый лай…  В конце концов они, войдя в экстаз, вскоре уже хрипели от ярости.          Что оставалось несчастным, атакованным собачьей сворой, агрессивно ощетинившейся против них?  Огрызаясь и угрожающе размахивая обломками досок, они вынуждены были ретироваться.            – Мы тебе ещё покажем… Мы придём…            – Идите, уже! Ради Бога!          Невдомёк было отступающим, что эти собаки и все окрестные кошки ежедневно подкармливались сердобольной дворничихой. Для кошек с котятами и для собак с их выводками она соорудила из ящиков, досок, плит и коробок нечто вроде хижин. Но их кто-то развалил, вероятно «заботясь» об эстетическом виде окрестностей, на что дворничиха, тяжело вздохнув, сурово произнесла:          - Ничего! К холодам я всё равно устрою им халабуды. И мисочки поставлю. Благо, люди добрые много чего выбрасывают… http://mspu.org.ua/prose/5517-nu-skolko-mozhno-obyasnyat.html А теперь представьте себе, что моя блондинистая жена еще и мент! Представляете? Проза Редактор Tue, 31 Jan 2012 22:49:22 +0200 Сергей ЗарвовскийНу сколько можно объяснять…Нет, если бы я знал, чем все закончится… Врагу не пожелал бы! Хотя врагу, пожалуй, так ему и надо, а мне-то за что? Угораздило же влюбиться, да еще и жениться… Вот тут-то все и началось. Я, конечно, догадывался, на что шел, но чтобы до такой степени!Короче говоря, жена у меня блондинка. Со стороны посмотреть, с виду вроде ничего – симпатичная шатенка, фигурка и все такое. Тем не менее – блондинка по убеждению. Хотя в прошлой жизни она и правда блондинкой была, но это за пару лет до знакомства со мной. Тогда, видимо, ее внешность более гармонировала с внутренней сущностью, чем сейчас. А сегодня это так, маскировка, но меня-то на мякине не проведешь! Ну, а вы и сами знаете, что таким барышням все надо объяснять по два раза. Так это еще бы и ничего, если бы не существовало сословие, кому надо все объяснять трижды. Кому это? Не думаю, что ответ на этот вопрос вас затруднит, он всем известен – конечно, ментам. А теперь представьте себе, что моя блондинистая жена еще и мент! Представляете? Мало того, что она меня, потомственного рядового строит как хочет, так при любых спорах до чего доходит – первые два раза я ей объясняю как блондинке, потом еще три как менту. Итого пять! Это сколько же общественно полезных дел можно было бы сделать за это время… А откуда оно у меня возьмется при таком раскладе?Ну, вот например, третью неделю она гундит, чтобы лампочку в туалете поменял. Я уже не говорю о том, что в таких местах все пора научиться делать наизусть и нечего лишнюю электроэнергию расходовать. Но я бы и поменял (так когда!), если ей по пять раз приходится растолковывать, что водка с пивом гораздо эффективнее, чем ее любимый мускат! Или никак не понимает, что на рубашке у меня не помада, а краска от пожарной машины, которая меня зацепила, когда я в темноте возвращался домой. Другая бы поняла с первого раза, и я пошел бы трудиться на благо семьи, так нет - пока вдолбишь, уже и спать пора. А сколько раз уже объяснял, что у мужиков самый лучший способ общения это – рыбалка. Более того, даже рыбу приносил. Ну, правда, из нашего рыбного магазина, просто иногда на природе так отвлечешься, что и про рыбалку забудешь. Так общение же важней! Природа она такая – стоит только на нее попасть, она и шепчет… Да так убедительно… А дальше всем известно - человек слаб, а соблазн велик, вот и приходится на обратном пути в магазине отовариваться. И опять по пять раз объясняешь, что морская рыба в нашей реке хоть и не водится, все равно полезна не меньше речной. Один раз в мой магазинный «улов» селедка копченая попала. Уж как она туда затесалась – не знаю. То ли из соседней бочки перепрыгнула, то ли продавщица специально подложила, глядя на мои удочки. Небось, у самой муж ловлей увлекается, а она эту рыбу уже видеть не может, заодно и все наше племя. Вот и решила отомстить всем рыболовам, но, почему-то, в моем лице… Пришлось моей помеси мента с блондинкой опять втолковывать, что это в соседнем рыбхозе эксперименты проводят. В больших аквариумах разводят селедку и регулярно в воду жидкий дым добавляют. Ежедневно концентрация повышается, и так до тех пор, пока это не станет ее естественной средой обитания... В результате селедка сама автоматически коптится, и дети ее уже копчеными рождаются. Так вот, у них сторож с перепою полез в аквариум за закуской, да туда же и свалился, а пока его ловили, одна селедка под шумок ушла гулять в нашу речку. Она мне и попалась. Объяснял-объяснял, не то что пять – десять раз. Все бесполезно. Блондинка, она и в Африке блондинка. Только черная. Хорошо хоть чукчи блондинами не бывают. Не то представьте, каково бы мне было, если бы у нее еще родственники на Чукотке объявились… http://mspu.org.ua/prose/5516-i-esli-navsegda.html "В конце 20-х годов Лида, студентка-первокурсница филфака, поселилась у родственницы..." Рассказ Мирославы Радецкой (1930-2012) Проза Редактор Tue, 31 Jan 2012 22:30:38 +0200 Мирослава Радецкая…И если навсегда…Светлой памяти Л. А. Лебедевой, друга и наставника, посвящается. Конец пятидесятых. Я стою перед дверью львовской профессорской квартиры с начищенной до блеска медной дощечкой. На ней красуется фамилия известнейшего учёного-египтолога, автора учебников и популярных книг. Я приглашена на обед хозяйкой дома, его женой, доцентом кафедры русской литературы, аспиранткой-заочницей которой я являюсь. Мой научный руководитель третий год читает немцам курс марксистско-ленинской эстетики в Лейпцигском университете, и видимся с ним мы лишь в мои летние приезды. Я не могу пожаловаться на своё «сиротство». Меня курирует профессор другой кафедры, за его любимое словечко прозванный «добреньким». Выслушав мой научный отчёт и полистав страницы работы, он неизменно произносит: «Добренько». Да и члены кафедры относятся ко мне, как и к другому моему коллеге-заочнику, с небрежной благосклонностью и вежливым равнодушием. А как ещё относиться к «варягу», появляющемся на кафедре с меняющимися «и. о. завами» два-три раза в год? И только Л. А. проявляла ко мне живое человеческое сочувствие, предлагала помощь в решении бытовых и научных проблем. Мы сидели в удобных кафедральных кожаных креслах, затягивались изящными, тонкими болгарскими сигаретками «Femina» (все дамы на кафедре курили, и мне неловко было казаться в их глазах дремучей провинциалкой) и болтали на самые разнообразные темы. Как-то я пожаловалась, что, хорошо зная уже и полюбив Львов, я не очень понимаю коренных львовян. Задумавшись на секунду, Л. А. посоветовала мне сходить на стадион на открытие футбольного сезона. Я сделала это через несколько месяцев. Перед началом матча зазвучал государственный гимн. Флаг медленно пополз по флагштоку вверх. Я поднялась и увидела, что половина стадиона, как я, слушает мелодию стоя. Половина осталась сидеть на своих местах. Кажется, я кое-что уразумела... Л. А. частенько ездила в научные командировки в Ленинград, где пасынок, примерно её ровесник, был профессором Пушкинского дома, Института русской литературы. Она, естественно, вводила меня в курс новаций отечественной филологии и тихонько приобщала к новинкам не доходившей тогда к нам в провинцию диссидентской литературы. Была она примерно ровесницей моей мамы, женщиной лет 40-45. Выше среднего роста, моложавая, стройная, стремительная в движениях, черноволосая, с падающей на лоб чёлкой коротко подстриженных волос, с косо прорезанными глазами коренной сибирячки и тонкими яркими не накрашенными губами на матово-смугловатом лице. Запомнилась она мне в строгих, спокойного цвета костюмах с белоснежными блузками и в безупречной модной обуви. После двух с чем-то лет знакомства я совершенно естественно приняла её приглашение отобедать — не в университетском кафе, где мы частенько пили кофе с прекрасными пирожными, а в семейном кругу. Прежде чем нажать кнопку звонка, я ещё раз придирчиво осматриваю «веник», плоский, по моде того времени, как развёрнутый веер, где чётко просматривался каждый цветок, букет, снимаю обёртку с коробки конфет фирмы «Светоч» и, поправив узел волос на затылке и сердоликовые индийские бусы на шее, звоню. Меня встретила хозяйка, в расшитом японском кимоно, радушная, веселая, приветливая. После дружеских объятий («Не разувайтесь, ради бога, не разувайтесь!»), она пригласила меня в столовую к уже накрытому столу. Помня, что точность — вежливость королей, я, вопреки своей скверной привычке, явилась на сей раз без опозданий. Мы вошли в большую, пустоватую столовую: буфет, обеденный стол, стеклянная горка с парадной посудой, — и всё. Стены по моде того времени были с цветной побелкой контрастных цветов: две жёлтые, две зелёные. Моё внимание привлекло мерное, негромкое постукивание. В углу, в высокой нарядной клетке, прыгал белоснежный, с алым не то гребнем, не то хохолком попугай, молуккский какаду на деревянном протезике. Я с интересом выслушала историю экзотического члена семьи. Попугай сбежал от хозяев и всё лето странствовал по городу, находя ночлег и пищу на чужих балконах, но в руки не давался. А с наступлением осенних холодов Л. А. нашла его на своём подоконнике полуживого, с отмороженной лапкой. Врач ампутировал её и приспособил птице лёгкий протезик. Так и прижилась она у новой сердобольной хозяйки. Обед был вполне европейский по весеннему сезону: окрошка с какой-то зеленью, судак с соусом по-польски, пирожные-корзиночки с клубникой, нежно-розовый кисель из ревеня и сухое белое вино к рыбе, вроде модного в те годы лёгкого саперави. Слегка удивило меня отсутствие за столом трёх членов семьи. Обедали мы втроём: я, Л. А., её 2-х или 3-х-летняя вежливо благовоспитанная внучка, сидевшая в высоком детском креслице. Её кормила не то няня, не то домработница, как было принято в обеспеченных львовских семьях. Профессору по болезни обед она отнесла в его комнату, невестка не вышла к столу, извинившись и сославшись на головную боль, сын же... Но об этом позднее. После обеда мы перешли в комнату Л. А., для которой она, как я поняла, была и спальней, и библиотекой, и рабочим кабинетом, и гостиной с пианино в углу. Стены были окрашены в розовый и голубой цвета, к дивану придвинут журнальный столик, на котором стояла турка с дымящимся кофе, чашечки с серебряными кофейными ложечками, коньяк и ликёр в фигурном флаконе. В корзиночке лежали галеты, была открыта коробка конфет, красовались пачка «Фемины» и изящная золотая зажигалка. «Подарок», — объяснила Л. А., перехватив мой удивлённый взгляд. Мы забрались с ногами на широкий диван — «ладью», накрытый белым пушистым домотканым «лiжником», устроились поудобнее, потягивая кофе. Началась непринуждённая женская болтовня, мы перескакивали с предмета на предмет, тщательно обходя кафедральные и университетские темы. Ждали нового заведующего кафедрой: мой шеф переехал в Москву. Преподаватели университета до сих пор делились на «западников» и «восточников», аборигенов и пришлых. Ректор слетел после того, как в день зарплаты не обнаружил в ящике письменного стола денег, которые туда прятала секретарь. Он предложил ей положить деньги на место, а она клялась, что так и сделала. И вот финал... Я не удивилась, когда Л. А. заинтересовалась не только моими служебными и научными, но и сердечными делами. Я отшутилась фразой П. А. Вяземского: «Я родилась вдовой». Судьба девочки военного поколения, из потенциальных женихов которой вернулось менее 50 процентов, женская школа, филологический факультет с трагическим дефицитом мужчин, «прожигание жизни» в библиотеках, учёба... Впрочем, были мальчики, которые мне не нравились, и такие, которым не то, чтобы я не нравилась, скорее, была некая усложнённость отношений, превратившая их в затянувшийся поединок самолюбий. И я спросила у неё, более зрелой, опытной и мудрой, можно ли говорить о любви без встреч, без близости, без сердечных признании. Она задумалась и после затянувшейся паузы ответила утвердительно. Но я уже поняла, что ей хочется поговорить о своих домашних невзгодах. Я ведь чутьём зверёныша поняла, что она, тёплая душа, силой обстоятельств очутилась в «холодном доме», где у каждого своя комната, свой мир интересов, своя судьба. Не постигла я тогда лишь меры одиночества этой сердечной, умной, общительной, казавшейся такой благополучной женщины. Не могла же я сказать ей, что мне безумно нравился товарищ по институту, на голову выше окружающих, к тому же очень уж горделиво несший эту голову. А в довершение общая наша с ним приятельница, смеясь, сунула мне как-то на лекции записку о сути их отношений: «Здесь я владею и люблю!» Второй... Ну, с этим я, приезжая во Львов, виделась почти ежедневно и подолгу болтала обо всём на свете, легко, остроумно и непринуждённо, в читальном зале, в университетских коридорах, в тёмном зале «Хроники». У него, моего ровесника, уже с первого курса университета была жена, генеральская дочь, дочурка и подруга, моя приятельница, посчитавшая нужным ввести меня в курс их более чем близких отношений. Я всегда помнила шуточку Гейне, что беременная им матушка хотела сорвать красивое яблоко из соседнего сада. Но её удержало чувство уважения к чужой собственности. Поэтому с детства было у него поползновение к чужим красивым яблокам и стремление своевременно отдёрнуть руку... На звонок серебряного колокольчика (а почему бы ему не быть в профессорской квартире, когда все комиссионки Львова были забиты красивыми вещами), домработница, мягко ступая по пушистому ковру, принесла ещё одну турочку с дымящимся кофе. Пока он остывал, Л. А. ответила на мои вопросы. Конечно, в идеале в отношениях полов предполагается гармония небесного и земного. Но последнего, кажется, не было у воспетых Изольды и Беатриче, Лауры и смуглой леди шекспировских сонетов, утаённой любви Пушкина и героини «Орельена» Луи Арагона. А отвечала ли Джоконда на чувства великого художника? С другой стороны, криминалисты знают триаду: ограбил, изнасиловал, убил. Разве форма откровенной близости смягчает драматизм ситуации? Диалог кончился. Я тихонько поставила пустую чашечку на столик и приготовилась слушать исповедальный монолог моей собеседницы, в котором органически соединились три романтических сюжета. Первый — история её второго замужества. Она приехала во Львов после войны с сыном-подростком. Её готовность стать женой старика-вдовца, сын которого был её ровесником, расценивалась окружающими как матримониальная авантюра ради профессорской квартиры и высокой обеспеченности. Не исключая и этого мотива ради сына, Л. А. стремилась к душевному комфорту, теплу, пониманию, прочности и надёжности отношений, которых не было в первом браке, как казалось ей, по влечению тел. Теперь она мучительно пыталась разобраться, что происходит в семье сына, который уже несколько месяцев не жил дома. Его разрыв с семьёй не был оформлен юридически и тщательно скрывался от посторонних глаз. Он навещал бывшую жену, играл с дочерью, заходил на кафедру к матери и даже в праздники являлся к своим женщинам с цветами и подарками. Не избалованный женским вниманием, «мальчик с пломбочкой», как пошутил отчим-профессор, женился на ровеснице, целомудренной, красивой девочке из хорошей семьи. Родился ребёнок, а того самого, что так нужно, чтобы мужчина чувствовал себя мужчиной, не было. Жена третировала его как юнца, не скрывала своей холодности. И он, инженер КБ, ушёл к любовнице — коллеге, женщине много старше и не красивее его жены. Матери он сказал просто, что нашёл любовь, которой не было в семье. Л. А. попыталась доверительно поговорить с его шефом. Тот ответил, что, с его точки зрения, у парня всё о'кей. На работе он сохранил прекрасные отношения с коллегами, в нём проснулся дух творчества, он запатентовал несколько изобретений. Да и в личных отношениях он, кажется, счастлив. Ничего не дал и доверительный женский разговор с покинутой женой. Она осталась в семье, была примерной матерью и невесткой, надеялась на возвращение мужа, к которому по-женски была равнодушна. Но ведь есть и другие семейные ценности, есть какая-то техника корректирования интимных отношений, заметила Л. А. И я пересказала ей разговор, который как-то состоялся у меня с приятелем, провинциальным Казановой. У меня неплохо получалась дружба с мужчинами зрелых годов, с элементами безопасного ухаживания. Я задала вопрос, что именно мой собеседник более всего ценит в женщине как женщине. Комически прижав палец к губам (т-с-с), театральным шёпотом он нелицеприятно ответил: «Бесстыдство, полное бесстыдство, мисс!» Мы заговорщически переглянулись, Л. А. по-девчоночьи тряхнула подрезанной чёлкой, лукаво прищурила свои зеленоватые рысьи глаза. Она перешла к последней части своего рассказа, который я запомнила почти дословно, но воспроизвожу, понятно, от третьего лица. Я сменила позу, потянулась за сигареткой с золотым мундштучком и слушала, уже не прерывая её. В конце 20-х годов Лида, студентка-первокурсница филфака, поселилась у родственницы. Она жила в квартире некогда преуспевающего адвоката, где после революции разместились восемь семейств. На кухне шипело несколько примусов, туалет был вечно занят, для семейных банных дней не хватало дней недели. Но были здоровье и молодость, соблазны областного города, перспектива получения любимой специальности. День был распределён между занятиями, библиотекой, вечерними сеансами в кино, иногда театром и филармонией. Как-то она долго не могла открыть входную дверь в квартиру. Лида услышала за спиной вежливое: «Разрешите!» Кто-то, быстро и ловко открыв дверь, пропустил её вперёд. Уже у двери тётушки она повернула голову, почувствовав взгляд, и встретилась глазами с внимательным, изучающим взглядом молодого китайца. Соседей она знала ещё плохо и спросила у тётки о человеке, который открыл ей дверь. Будничным голосом та ответила, что это Ли, китаец-сапожник, свой человек, берёт заказы, приносит их, через контрабандистов достаёт хороший чай, украшения, возможно, наркотики. А вообще славный парень, выполняющий, играючи, десятки просьб — и совершенно бесплатно: вкрутить лампочку, подкачать примус, починить электрический утюг или коридорный телефон. В Иркутске было со времён НЭПа полно китайцев-ремесленников, владельцев ресторанчиков и прачечных. Смущал только пристальный, оценивающий взгляд его живых черных глаз. Как-то он занёс тётушке её заказы: туфли, зелёный чай и нефритовые бусы. Пока тётка расплачивалась, приглашала выпить чай и готовила его, Ли, непринуждённо усевшись на стул, спросил, почему Лида не заказывает обувь для своих красивых ножек; обувь — главное в гардеробе женщины, отсюда начинается мужская оценка её. Смутившись, Лида сказала, что не богата, носит студенческую обувь. Ли пошутил, что недорого возьмёт с неё, тем более, что хочет попросить что-то из её книг для чтения, ну, что-нибудь о любви: Ли молодой, неженатый. За чаем Лида, принявшая манеру Ли говорить о себе в третьем лице, спросила, откуда у него такое хорошее знание русского языка. Он ответил, что в Харбине много общался с русскими эмигрантами. Книги он возвратил быстро, сделав из тиснёной цветной кожи очень красивый футляр для них, вложив в него разрисованные от руки закладки. Невозможно было представить Ли, с его ухоженными руками, клонившимся над грудой рваной обуви. Как бы предупреждая её вопрос, он сказал, что он модельер, художник по обуви. Егo суждения о прочитанном были глубокие и тонкие, литературный вкус безупречен. И всё чаще Лида озадаченно повторяла: «Китаец, сапожник?» Что-то окрасило их отношения в новые тона после того, как, в спешке забыв дома ключи, Лида сидела на улице, ожидая возвращения тётки. Ли точно оценил ситуацию и, слегка коснувшись её плеча, сказал, что откроет ей двери. У него был ключ от входной двери, а дверь в тёткину комнату он открыл играючи, чем-то вроде пилочки для ногтей. При этом он сказал, что мог бы и открыть дверь изнутри, выбравшись, как кот, из соседней форточки и пройдя по карнизу до окна теткиной комнаты. Лида пригласила его зайти, выпить чаю, он отказался. Она уже заметила, что в отсутствие тётки Ли не входил в комнату, очевидно, чтобы не давать повода для разговоров. Вот так-то: китаец, сапожник! Занося тётушке её заказы, а заодно и её книги, он с удовольствием болтал с ними о чём угодно, кроме политики: о разнице окраски китайской и иранской бирюзы, тонкостях японской и китайской кухни, японских ныряльщиках за жемчугом, поэзии Ли Бо и Омара Хайяма. Как-то Лида не очень тактично спросила, не хочет ли он при его познаниях сменить своё ремесло на другое. Покаянно опустив голову, Ли напомнил ей, начинающему филологу, что Лев Толстой и Владимир Короленко не брезговали тачать сапоги. Граф — из принципа, ссыльный — ради хлеба насущного. Теперь смутилась она: так-то — китаец, сапожник! Подняв голову, Ли с улыбкой пересказал восточную легенду о мудрой правительнице, которая непременным условием для своего избранника поставила выбор ремесла. Он выбрал, по одной версии, ремесло чеканщика, по другой — ковроткачество. Когда предводительствуемое им войско было разбито, он переоделся в одежду простого воина. Ремесленников, умельцев забрали в свои дворцы государь и знать. Судьба прочих — рабство и смерть. Царь-мастер в узорах чеканки бесценного блюда или в узорах ковра поведал о своей судьбе, сказав, что лишь царица-вдова даст за эти изделия достойную цену. И царица, прочитав тайнопись, собрала войско, которое повела в поход и освободила мужа. Как-то днём, пробегая мимо комнаты приятеля тётки, Лида увидела, что дверь приоткрыта, слышна музыка. Ключи уехавшего хозяина лежали у них на подзеркальнике: тётушка присматривала за хозяйством старого холостяка и котом Мурром. Для всего дома хозяин лучшей комнаты с балконом был просто Инженер. Произнести его имя Дормидонт Анемподистович могла только тётушка. Лида тихонько приоткрыла дверь и обмерла. Обнажённый до пояса, подкатив до колен штанины, Ли под музыку Грига, заведя патефон, натирал паркет, а за ним, хватая его лапками за босые пятки, носился Мурр. Мальчики были совершенно счастливы. «Поверьте, только по дружбе», — прошептал Ли. Только теперь Лида увидела неприметный под бесформенной курткой великолепный мускулистый торс и крепкие плотные ноги. Когда Ли наклонился к её уху, она уловила лёгкий запах хороших мужских духов и чистое, свежее дыхание. В тот же вечер, слегка постучавшись в комнату Инженера, потому что Мурр не мог попасть в неё из коридора, она впустила кота. Хозяин и Ли сидели за шахматами. На столе стоял самовар, в серебряных подстаканниках стаканы с крепким чаем. Ли в белоснежной сорочке, расстёгнутой на груди, запустив тонкие пальцы в волосы, склонился над доской, обдумывая ход. И лицо его в мягком свете оранжевого абажура, словно нарисованное тушью, было прекрасно. Я не смела прерывать Л. А., пытаясь понять, в какие временные рамки укладывается её история. Дни или годы длилось знакомство с «китайцем-сапожником»? Я опускаю ещё несколько эпизодов тихо зреющего чувства, приближаясь к кульминации и развязке сюжета, когда вяло текущие события словно сорвались с тормозов. Был по квартирному жёсткому графику банный день их комнаты, «чистый четверг», как иронизировал Инженер. Лида прибежала с занятий пораньше, поставила под дверью сохнуть начищенные зубным порошком «балетки», искупалась и в одном халатике на голое тело приводила в порядок перед зеркалом мокрые волосы. За дверью раздался шум. Решив, что это скребётся Мурр, она свернула трубочкой газету, чтобы шлёпнуть его, резко открыла двери и замахнулась. Под дверью стоял Ли с «балетками» в руках. Жест Лиды был так резок и неожидан, что Ли отшатнулся, уронил обувь, поскользнулся на валявшейся на полу кожуре банана. Падая на колени, он инстинктивно протянул, пытаясь удержаться, руки вперёд. Они скользнули по плечам и груди Лиды, а горячее лицо его прижалось к её животу. Это было как удар молнии: мгновенная мучительно-отрадная боль пронзила её существо. Но через секунду оба стояли с виноватыми лицами, скрывая внутреннее волнение, принося взаимные извинения. Лида строго спросила, зачем он поднял с пола её обувь. Ли пошутил, что из профессионального интереса, разумеется, без воровских намерений. В тот же вечер она сидела за столом спиной к двери и готовилась к практическому занятию но «Евгению Онегину» Пушкина. Текст романа был открыт на VIII главе. Тётушка возилась на кухне с ужином. Бесшумно открыв дверь, Ли очутился за спиной Лиды, надавил руками на её плечи, словно велев сидеть, и, заглянув в открытую книгу, с прекрасным английским произношением прочитал вслух эпиграф к главе: «Fare the well and if for ever still for ever, fare thee well» Byron «Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай» Байрон. Его руки скользнули по её груди, а на затылке она почувствовала его горячие губы. Через секунду Ли уже не было в комнате. Ситуация отдавала мелодрамой. И это безукоризненное английское произношение китайца-сапожника?! На следующий вечер тётка поделилась городскими новостями. В связи с пограничным конфликтом в городе проходили аресты китайцев. Ли занёс Лиде утром книги. Он передал ей пакет, перевязанный шпагатом. Лида знала, что книг у неё Ли в последнее время не брал. Когда тётка вышла за чайником, она ножом разрезала верёвочку. Под обёрточной бумагой Лида увидела нарядную, даже слишком нарядную коробку, перевязанную алой атласной лентой. Под нею, сложенный по всем правилам этикета — сначала по вертикали, а потом по горизонтали — лист бумаги. На нём посредине чётким почерком без отрыва пера от бумаги, как требует графика английского письма, те самые дне строчки из Байрона. «И если навсегда», — побледневшими губами прошептала Лида. В коробке лежала пара лодочек её размера, которые впору было носить разве английской королеве. А в одной из туфелек лежал серебряный браслет с крупными гранатами. Лида бросилась к книжной полке и схватила томик Куприна — в том самом кожаном футляре. Три закладки — в «Гранатовом браслете», «Поединке» и «Штабс-капитане Рыбникове». Поздно! А что бы изменилось, если бы она нашла закладки раньше?! Л. А. слегка перегнулась и достала с ближайшей к дивану полки ту самую коробку. Я не посмела задать ей ни одного вопроса. Только плеснула коньяк не в крошечные серебряные стопочки, а в кофейные чашечки: «Поехали, синички-алкоголички!» Когда я приехала в следующий раз — уже на защиту диссертации, Л. А., как всегда, была внимательной и доброжелательной. О домашних делах своих она говорить не стала. За полчаса до защиты она послала такси за больным мужем: вдруг при голосовании не хватит голоса члена Совета... Ещё года два мы переписывались к праздникам. Я радовалась, когда могла послать ей томик дефицитной тогда книги. Она присылала мне коротенькие милые поздравления на разрисованных от руки китайских шёлковых открытках. Последнюю мою бандероль она, скорее всего, уже не получила. В ней были миниатюрные издания «Моего Пушкина» Марины Цветаевой и ахматовские переводы корейских поэтов с золотыми журавлями на синем переплёте. Приятельница написала мне, что сердце Л. А. не выдержало предсмертного крика мужа: «Лида, спаси меня!» и запутанных отношений невестки и сына, которые ныне делят её печальное наследство. http://mspu.org.ua/prose/5498-miniatyury.html Юрий Стефанов Миниатюры Проза Редактор Sun, 29 Jan 2012 17:26:32 +0200 Юрий СтефановМиниатюры«Размышление по поводу нашего пути в Европу».Сначала мы прорубили окно в Европу. Долго смотрели через это окно, до тех пор, пока нам не подбросили через него коммунизм. Мы подняли этот коммунизм и пошли. Мы шли в коммунизм. На 25 съезде КПСС Л. И. Брежнева спросили: «Почему в стране не хватает мяса?» Леонид Ильич ответил: «Мы идём в коммунизм семимильными шагами, скот попросту за нами не успевает». К коммунизму мы так и не пришли, а может и проскочили мимо, так как шли семимильными шагами. Теперь идём в Европу. Просто через окно, ранее прорубленное. Правда в Европу ходили не раз. После того, как прорубили окно казачьи разъезды появились под Стокгольмом. Потом в Берлине, потом в Париже и через много лет опять в Берлине. Теперь идём в Европу, на этот раз в Брюссель, а там рядои Ватерлоо... И опять вспомним незабвенного Леонида Ильича. На 25 съезде КПСС его спросили: «Леонид Ильич, мы идём в коммунизм, а в стране есть нечего!». Леонид Ильич спокойно ответил: «Так в пути ведь никто не обещал кормить». Мы идём в Брюссель, в пути кормить никто не обещал... Брюссель, там рядом Ватерлоо, будут ли у нас сто дней? А как возьмём Брюссель, дадут нам, как принято было в старину после штурма, три дня на разграбление города?«О знании и преподовании истории».В советское время учитель на уроке истории спрашивает:- Дети, имена каких царей вы можете назвать? В классе тишина. Один Вовочка тянет руку. - Хорошо, Вовочка, скажи ты. - Мария Ивановна, вам каких называть? Тех, что были до революции, или после? - Вовочка, а какие же цари были после революции?! - Как какие. Владимир Великий, Иосиф Стальной, Никита Хлебопашец, Леонид Баснописец… Цікаво, а що український учень на уроці історії у незалежній Україні відповість на питання вчителя: «Діти, а імена яких генеральних секретарів ви можете назвати?» «Про державну мову»Проблема государственного языка остаётся для Украины весьма острой, несмотря на двадцатилетний период полной независимости. Украиноговорящее меньшинство пытается всеми силами заставить так называемое русскоговорящее большинство заговорить наконец на рідній мові, при этом желательно с галицким акцентом. Попытки не увенчались пока успехом, и надо признать, благодаря таки очень активным борцам за эту самую мову. Физику надо знать: всякое действие вызывает противодействие. Глядишь, если бы писатели не клеймили прокляту москальську мову, а с таким же вдохновением засели за написание всевозможных книг, то и москали читали бы. Ну да бог с ними, с активистами, они в душе все большевики, сразу хотят больше. Давайте ка взглянём на мир разумным оком. А было ли, или есть ли нечто подобное в мире? Восточные мудрецы говорили: «Ничто не ново под луной». Как говорится, есть такая страна! Замечательная страна – Норвегия. Удивительная страна. Так вот, в 1397 году заключается Кальмарская уния, согласно которой Норвегия и Дания объединялись под властью датского короля. Кстати небезынтересно, королём этим был Эрик Померанский, сын герцога Померании Вратислава VII и Марии Мекленбургской. Первоначальное имя Эрика Померанского было Богуслав, естественно по происхождению он был славянин, трудно сейчас ответить, какой народ им должен гордится, как своим отпрыском, но больше всех на эту роль подходят поляки. В общем он был таким же скандинавом как и император Пётр ІІІ русским, которого при рождении-то звали Карл Пе́тер У́льрих Го́льштейн-Го́тторпский. Далее об унии. Уния просушествовала до 1523 года. Вроде бы давно было, поэтому кажется не много. Но в 1536 году Дания и Норвегия опять заключают унию, то есть Норвегия признаёт власть датского короля. Это не совсем как у нас Переяславская рада и воссоединение, но близко. И результат такой же. К 1814 году, когда Норвегия освободилась от власти датского короля (попав между прочим под власть шведского) в столице Норвегии Осло – тогда Христиания, всё население писало и читало, да и говорило в общем на одном из датских говоров. Официальный язык тоже был стандартный датский. В 1814 году, объединившись со Швецией, норвежцы стали подумывать о национальном своеобразии, и тот датский говор, на котором уже говорило большинство населения, объявили норвежским языком. Так он и называется – риксмол (государственный язык). И не беда, что датчане его свободно понимают. Разговаривают два норвежца, а датчанин слушает, норвежцам и обидно – ничего не утаишь. Тут тебе и нашёлся сообразительный норвежец Ивар Оссен. Подумал, подумал и нашёл, как поквитаться с датчанами за многовековое угнетение. На основе западных норвежских диалектов, на которых говорили в отдалённых от городских центров хуторах, сформировал новую литературную норму – лансмол (язык страны, или местный язык). Не беда что на этих диалектах говорило всего-то процентов пять населения, зато датчанам голову поломать придётся, прежде чем разобрать, о чём это говорят норвежцы на лансмоле. Норвежцы обрадовались и объявили лансмол государственным языком, то есть державною мовою. При этом они забыли отменит риксмол. Так и вышло у них два государственных языка. Причём на датском говоре так и говорит большинство населения страны. Есть ли чему поучиться нам у основателей Киевской Руси? Да просто необходимо, не зря же они тыщу лет назад за тыщу вёрст тащились, чтоб державу нам создать! Вот и нам, по примеру мудрых основателей Киевской Руси (без обиды об основателях, потому как у них тоже если хорошо поскрести, то Эрики на самом деле Богуславами являются) нужно признать два языка. Нет! Боже избавь признать оту москальську мову! Нам нужен риксмол и лансмол. На одном языке название будет – українська мова, на другом – украінскій їзик. Круто и без проблем для внутреннего развития – все говорят по-украински. А то, что украінскій їзик мало чем отличается від москальської мови, мы то тут при чём? Это их проблемы, москвичей. Пусть создают себе особый, от нашего, язык, а нет, так пусть говорят по нашему, кто против? Мы-то в Европу идём, у европейцев и учиться нужно. «Об украинском языке» В лихие девяностые годы весёлые студенты-КВНщики придумали некий стишок:«Будь я татарин преклонных годов,Грузин или даже и чукча,Я украинский бы выучил только за то, Что его выучил Кучма!» Кое кто смеялся, наивно думая, что Леонид Данилович плохо знает украинский язык. Часть общественности пребывала в этом заблуждении до тех пор, пока на экранах телевизоров не появился Николай Янович Азаров. И народ прозрел. Теперь мы поняли как великолепно владел украинским языком Леонид Данилович. «О рекламе»Реклама, сама по себе, хотя и двигатель торговли, но всё же, зрелище для идиотов. Просто удивительно как этого не понимают не те, кто её смотрит, а те, кто в ней снимается. Однако в рекламе иногда можно найти нечто интересное, совершенно не запланированное её авторами. Реклама бывает всякая. Особенно настойчива, среди прочих, реклама батончиков «Сникерс». Может, едят их плохо? Но к делу, так вот, в одной из реклам «Сникерса» балерина Волочкова мечется по баскетбольному полю и на замечание своих коллег отвечает: «Поцелуй меня в пачку». Не беда, что большинство зрителей рекламы, не знает что такое «пачка», и у них это слово вызывает различные ассоциации, но я хотел бы обратить внимание, что рекламный ролик идёт на украинском языке, а измученная Волочкова произносит свою фразу по-русски. Однако получив свой «Сникерс» она превращается в мощного верзилу уже уверенно говорящего по-украински. А ведь так бывает не только в рекламных роликах. В Украине много людей, получив свой сникерс, заговорили по-украински. Когда действие сникерса закончится, или вдруг его заберут, вони й надалі розмовлятимуть українською, чи може знов пригадають свою «москальську» говірку до нового снікерса? http://mspu.org.ua/prose/5491-skorb.html Карелин Алексей Скорбь Проза Редактор Sat, 28 Jan 2012 10:46:32 +0200 Карелин Алексейbatpro@mail.ruСкорбьГоризонт заалел. Продрал глотку петух. Дед Емельян застонал, перевернулся к стенке.Снится ему Варя. Да не та, что в могилу легла: полная, морщинистая, седовласая. Та, с которой под венец пошел. Гладит его жидкие клоки волос, улыбается. Как дела, как живется без нее, спрашивает. От тела жар идет, старые кости согревает. И так хорошо, будто у мате-ри на коленях! Оттого и растянуты губы у старика во сне.«Совсем не в моготу, Варюш, – шепчет Емельян. – Один, совсем один я. Сестра умерла, сын с внуками в Америку уехал – ни слуху, ни духу. Уж три года поди. Здоровье совсем не то. К тебе хочу. Скорей бы уже».«Глупенький», – смеется Варя и вдруг отдаляется.«Варька! Куда?» – кричит Емельян.А девушка, будто фото старое, померкла и огнем охватилась. Дед Емельян зовет ее, ру-ки тянет, плачет, но жена молчит, лишь глаза жалко смотрят.– Соглашайся, Емельянушка, соглашайся, – эхом точно отдало.Громко заурчал мотор, залязгали гусеницы. Врезался в Варьку немецкий танк, рассеял на тучу пепла. Грохот. Выплюнула пушка ядро да прямо в дом Емельяна. Покосилась кры-ша, внутрь осыпалась. И сделать ничего нельзя: ни гранаты, ни пулемета.Будто из-под земли, выскочили немцы. Сверкнули в воздухе бутылки. Одна за другой разбились о дом, зажгли огнем адовым.Емельян упал в канаву, пальцы закусил, чтоб не зарыдать. Плечи подрагивают, слезы ручьем льют.Косые лучи солнца осветили пол, кровать. Пропел петух несколько раз.Дед Емельян резко распахнул глаза. Сон… А сердце еще отбивает чечетку.Встал, накинул рубаху байковую, клетчатую. Перекрестился трижды с шепотом: «Куда ночь, туда и сон». Руки сами потянулись к газете. Затрещала бумага, зашуршала под песком махорки. Дед Емельян скрутил цигарку, вдел ноги в тапки со стоптанными задниками и, шаркая, пошел на крыльцо. Штаны да носки он-то уже давно на ночь не снимал.Плитка на крыльце еще не согрелась, даже чуть влажная – на ступеньке не посидишь.Дед Емельян вышел на улицу, опустился на истрескавшуюся потертую скамью под за-бором и закурил.Солнце еще не набрало силу, в теньке прохладно, но цигарка согревала изнутри. Рядом шелестел старый тополь, ствол – не обхватишь. Где-то в кроне забарабанил дятел. Издалека донеслась ругань. Неужели Сенька с утра надрался? Дед Емельян прислушал-ся, но не тот уже слух, притупился. Одно ясно, не жену Сенька поносит. Приехал кто?Дед Емельян бросил окурок на утоптанную землю перед скамьей, тяжело поднялся и побрел во двор.Мухтар еще спал: цепь закруглялась от штыря в будку. А вот куры уже кудахтали.Дед Емельян взял в сарае серп, корзину саморучной плетки. Пол огорода – трава. Это раньше, когда с бабкой жили, все усажено было картофелем, табаком, помидорами, огурца-ми… А много ли надо одному? Да и сил уж нет лопатой орудовать. С маленьким кусочком потихоньку еще справишься. Вот и растет теперь пятачок картошки, маленькая тепличка огурцов и табак – единственное, чего не уменьшилось. Без него дед Емельян жизни не пред-ставлял. Понимал, что губит себя, кашлял по-страшному, но бросить не мог. Сызмальства пристрастился.Наполнив корзину молодой травой да одуванчиками, дед Емельян побросал их в курят-ник. Раньше рубил мелко, но куры и так неплохо едят. Зачем лишняя морока?Из будки вылез заспанный Мухтар – черно-серая дворняжка, похожая на щенка овчар-ки. Увидел хозяина, тявкнул неохотно.Дед Емельян пробурчал:– Сам не жрал, потерпишь.Специально для собаки дед Емельян не готовил. Ели одно и то же. Самые лакомые ку-сочки, конечно, доставались Емельяну. Когда-то была и свинья. Но на пенсию всех не про-кормишь, да и в мышцах слабость – поди заколи, когда сам еле на ногах стоишь.Дед Емельян нажарил картошки, открыл банку соленых огурцов – вот и завтрак. Не за-был поделиться картошкой и с псом. Оглядел себя в зеркале – щетины нет, а жаль. Когда жена была – радовался: бабам-то не нравится, когда бородища – дикарство, мол, и целоваться неприятно. А сейчас скрыла бы она морщины, годы немалые, но не лезет, зараза.Забрехал пес. Кого черти принесли?Во дворе ждал высокий коротко стриженный мужчина. В солнцезащитных очках, одет с иголочки: черные костюм и галстук, белоснежная рубашка. В руке – чемоданчик, точно такие в фильмах обычно набиты пачками денег .– Вы ко мне? – спросил дед Емельян неуверенно.– Емельян Никифорович?– Да, я.– Тогда к вам. Пройдемте в дом, надо поговорить.Пускать чужака в хату не хотелось – больно по-бандитски выглядит, – но не хамить же. Прошли на кухню, маленькую, где ютились и печка, и газовая плита.– Чай, кофе? – вежливо предложил дед Емельян, хотя кофе с роду не имел.– Нет, спасибо.– Вы присаживайтесь-то.Незнакомец заметил, что стул только один.– Может, в зал? Неудобно, если вы будете стоять.Дед Емельян скрылся за занавесками спальни, вернулся с табуретом, уселся.– Ну?Незнакомец опустился на стул, поморщился. Видать, не привык на таких сидеть: дере-вянных, жестких.– Я, собственно, по какому вопросу. Ваша деревня близка к городу. Можно сказать, пригород.Дед Емельян хмыкнул.– Да, да. Вы, наверное, давно не выезжали из деревни? Наш город разрастается, обнов-ляется. Вот и до вас дошел.– То-то, я гляжу, трамвай по улицам начал ездить, – усмехнулся дед Емельян.– Я серьезно, Емельян Никифорович. Город разрастается, нужны новые земли. Собст-венно, из-за этого я здесь. Земля, на которой расположена ваша деревня, выкуплена. При-надлежит частной компании, которую я и представляю.Дед Емельян посмурнел.– Мы собираемся строить тут высотки, – продолжал незнакомец, – супермаркеты, за-правки. Понимаете?– Сними очки, сынок, – вдруг сказал дед Емельян. – А, так и думал: наглые, бесстыжие. Чего пришел-то? Вышибалой будешь? Это не тебя сегодня Сенька поливал?– Спокойствие, Емельян Никифорович, спокойно. Не надо волноваться, делать по-спешных выводов. Никто вас не выгоняет на улицу.– Тебя как звать-то, ворон?Незнакомец пришел в замешательство.– Антон Денисович. А почему ворон?– Худой вестник, и черен так же. Антон, значит… Так скажи мне, Антоша, это кто ж вас надоумил землю выкупать, нас не спросив? Тут целая деревня живет, а вы этот, как его… полис собрались возводить.– Деревня не такая уж большая. Много домов пустует, живут в основном пожилые лю-ди. У деревни нет будущего. Сносить ее надо. Вас переселим в город. Понимаете? Взамен вот этой халупы вы получите квартиру в городе.– Халупы, значит?Глаза деда Емельяна ожесточились, лицо побагровело.– Я в этой халупе почти всю жизнь провел. Сам строил, когда женился. Чихал я на твою квартиру! Тут вся моя жизнь. Тут! И другие тебе то же скажут.Антон поскучнел, взгляд опустил, забарабанил пальцами по столу, бросил задумчиво:– Да сказали уж… некоторые.– Вот-вот, а я еще добавлю. Иди-ка ты со своей стройкой к ёдрене фене. Мы тут полве-ка прожили, а ты снимать нас с места вздумал. Умный больно! Земли мало? Вон кругом сколько. Строй, где хошь? А на обжитую не суйся. Тут прадед мой жил, и дед, и отец. Де-ревня войну повидала и простояла, а ты, сопля зеленая, сносить ее вздумал?– Попрошу без оскорблений. Я понимаю ваши чувства…– Да ни ежа ты не понимаешь! Тут все родное: земля, трава, речка, тополь, соседи, дру-зья… Хозяйство тут у каждого, огороды. Или ты нам и дачу подаришь? Земля с пеленок нас кормит. Тут пращуры, в конец, захоронены. Куда нам, старым, переезжать?– Но ведь все равно придется, – пожал плечами Антон Денисович.– Придется? Попробуй – отними. Моя земля, я за нее плачу. И мой дом.– Ну, сколько вы платите? Гроши. Мы предложили миллионы. Все улажено – земля вам не принадлежит. Дом? Дом предлагаем обменять на квартиру.– Я ниче подписывать не буду. И говорить даже на эту тему.– Зря вы так, зря.– Не тебе о том судить. Вот вам!Дед Емельян показал кукиш.– Так и передай начальству. С маслом, ваш бродие, с маком – как пожелаете. Могу еще дырку от бублика привесить.– В квартире-то лучше жить. Все ж цивилизация. И с печкой, – презрительный взгляд в сторону, – не надо маяться, и под рукой все: больница, магазины, рынок. Спокойнее, от во-ров защищенее. Да и опять-таки посты полиции повсюду. А с транспортом и вовсе сказка.Дед Емельян посмотрел на чужака, как цепной пес. Вот-вот зарычит.– Сынок, ты что ль глухой? Я ему про Фому, он мне про Ерему. Какой транспорт, какие магазины? Здесь мой дом родной, здесь! Иди от греха подальше, иди, пока не зашиб.Антон Денисович резко встал, заиграл желваками.– Я еще приду. Вы подумайте. Как лучше-то. Мы-то все равно своего добьемся.– Да кто ж вам даст? Немцев прогнали, и вас – в шею.– Ой, дурак ты, Емеля. Как в сказке: Емеля-дурак.– Пшел вон! Вон, говорю, – закричал дед Емельян и яростно указал на дверь. – Пошел, пес!Крик сорвался в кашель. Задыхаясь, дед Емельян согнулся. Антон Денисович потоптал-ся и вышел молча.Дед Емельян отдышался, прошел в зал, выглянул в окно. Не уехал, змий. Стоит под ок-нами черный джип. К Тоне, наверное, пошел.Дед Емельян скрутил цигарку, вышел на крыльцо. Сел, закурил, подумал: «Надо табу-рет сколотить махонький, по ступеням люд топчется, а я задом все вытираю». Выкурив са-мокрутку, дед Емельян вышел на улицу.Из дома напротив выскочил Антон Денисович. Хмурый, резким шагом дошел до джи-па, бросил сердитое: «Я завтра вернусь, дед. Подумай хорошенько». Джип взревел и пока-тил, покачиваясь, по ухабистой грунтовке.Следом появилась Тоня – дородная баба в самом соку. Вся семья, считай, на ней дер-жится. Муж заработанные деньги пропивает, сын таскает пенсию у бабушки или из дома что продает, чтобы магарыч добыть, дочь еще мала.– И к тебе ирод заходил? – спросила Тоня, махнув на джип.Как после битвы: раскраснелась, глаза сверкают, руки в боки. Она могла похлеще Сеньки обматерить, ее крутой нрав всей деревне известен. Антон тот, верно, не знал, куда деваться. Не зря, как ошпаренный, выскочил.Дед Емельян скрипуче засмеялся.– Что смеешься? Приходил, спрашиваю?– Погостил немного и ушел несолоно хлебавши. Сеньке, вон, проспаться не дал.– Смеется! Что смешного? – пыталась сохранить строгость Тоня, между тем уголки губ непрошено поднимались. – Проспаться не дал, говоришь? Так ему и надо: и одному, и дру-гому. Мой вчера опять пьяный притащился, С Сенькой этим что-то обмывали.– Было б топливо, а повод заправиться всегда найдется, – лукаво ответил дед Емельян.– Ишь ты, как глаза заблестели. Тоже не ангел был, сразу видно.– Был, Тонечка, был. Теперь – ни капли. Как Варьки не стало, не хочу. Сколько слез я ей принес из-за этой водки… Не хочу. На Новый год даже не пью – боюсь сорваться.– Эх вы, мужики, поздно за мозги беретесь… Вот сразу бы так.Тоня вздохнула и сменила тему:– Ну, что этот Антон Денисович тебе наговорил?– Что, что. Что и всем, наверное? Квартиру обещал, блага цили… цилили… тьфу!Тоня кивала, а потом и сама начала рассказывать:– Спрашиваю, а что за квартира-то? Мнется. Новая, говорит, в городе. Чувствую, под-вох. Где, сколько комнат, спрашиваю. Глаза опустил, виляет: ну, смотря кому…Одиночкам – однокомнатная, у вас семья – больше надобно. Больше – это сколько: две, три, – спрашиваю. Сколько квадратов? У нас-то дом вон какой, еще и пристройку сделали. Мямлил что-то. В общем, поняла, что лучше не будет. И поселят где-нибудь на окраине, вон за мостом что район, к примеру.– Его все сегодня гонят. Ничего у них не выйдет. Вряд ли дураков найдут.– Знаешь, а мне боязно, не усну сегодня. Землю-то, говорит, выкупил.– Всех силком не выселят, а по-доброму не заставят. Правда на нашей стороне, и Бог, значит. Не бойся, Тонь. Деревне сколько годков осталось, потерпят. И им, и нам так лучше. Молодежь уезжает отседова, старики мрут. Время терпит, обождут.– Ох, Емельян Никифорович, дай Бог так, дай Бог.Дед Емельян сидел на крылечке и курил, когда пришел Антон Денисович. Мухтар на-тянул цепь, безудержно залаял.– Здравствуйте, Емельян Никифорович, – сказал гость и одарил пса пренебрежитель-ным взглядом.Дед Емельян не ответил, глаза сощурил, выпустил дымную струю.– Может, пса уймете? Голова разболится…– А тебя никто не держит, – сказал дед Емельян, пожимая плечами.– Пройдемте в дом?– Я сегодня негостеприимный чего-то.– Ну, вы хотя б подумали? Утро вчера мудренее. Вы – человек умный, не могли не за-метить выгоду, – с улыбкой продолжил Антон Денисович.– Как человек умный, я догадался, что вы хотите избу на шалаш обменять.С лица Антона Денисовича сошла улыбка.– Никто вас обманывать и не думал. Вот сегодня три семьи согласились переселиться. Сейчас…Антон Денисович поднял ногу, положил на колено дипломат, расстегнул и прочел:– Симайко, Голубцовы, Покрышкины. Вот.Дипломат с щелчком захлопнулся, нога опустилась.– Все молодые… – заметил дед Емельян. – Нашли глупцов. Только знайте: среди ста-рожилов дураков нет.– Емельян Никифорович, о вас же забочусь. Соглашайтесь. По-хорошему. Потом пой-дет другой разговор.– Что, с пушками приедешь? – презрительно усмехнулся дед Емельян.– Ничего хорошего не обещаю. Вами займутся просто другие люди, которые не любят сюсюкаться.Клокастые брови деда Емельяна соединились.– Суда не боишься?Антон Денисович невинно улыбнулся и ответил:– Чего ж мне его бояться? Земля принадлежит нашей компании. Мы вольны распоря-жаться ею по-своему.– Божьего суда, Антоша, Божьего.Антон Денисович на миг застыл и вдруг рассмеялся.– До таких лет дожили, а до сих пор в сказки верите. Ну-ну, посмотрим, как ваш Бог распорядится деревней.Дед Емельян бросил окурок в коробочку, приспособленную специально для этого, гаркнул на пса:– Мухтар, молчать! В будку!Пес непонимающе посмотрел на хозяина.– Иди в будку!Мухтар склонил голову и поплелся в конуру.– А теперь послушай меня, сынок: мы костьми ляжем, а на землю свою не пустим.– Значит, быть войне, – бросил Антон равнодушно. – В последний раз предлагаю капи-туляцию. И овцы целы, и волки сыты.– Ты не страшнее немца, сынок, не напугаешь.Антон Денисович и дед Емельян долго смотрели друг другу в глаза.– Я обошел еще не все дома – время есть. Подумайте, Емельян Никифорович, хоро-шенько подумайте. И овцы целы, и волки сыты. Соглашайтесь. В самом деле, так будет лучше, подумайте.Антон Денисович вышел на улицу, а дед Емельян сидел, словно мёртвый. Бледный, глаза расширены, не шевелится.«Соглашайся, Емелюшка, соглашайся», – словно эхом отдало, а перед глазами ясно встала молодая Варя. Вчера дед Емельян словам непонятным значения не придал, мало ли какая нелепица во сне привидится. Теперь задумался. Не приходила ли и в самом деле Варь-ка с того света? Предупредить, оградить от опасности.Лязгнул затвор калитки, вошла Тоня, всплеснула руками и крикнула:– Емельян Никифорович, он опять приходил! Угрожать пытался! Надо людей созывать.В клубе давно не было столь шумно. И стар, и мал собрались в тускло освещенной зале, обсуждали как злобу дня, так и личные дела, сплетни.Прозвенел микрофон. То Тоня вышла на сцену и попыталась его настроить. В клубе стихло.– Итак, спасибо всем, кто пришел сюда, – начала Тоня с улыбкой. – Возможно, не все еще знают, но нашей деревне грозит снос.В дальнем углу клуба несколько человек ахнули, поднялся шепот.– Ну-ка цыц! Да, вы не ослышались. У многих уже побывал адвокат дьявола – Антон Денисович, так он себя называет. Уговаривает нас переселиться черт знает куда, покинуть родные места, хозяйство, бизнес.Последнее относилось к Тоне. Она вела торговлю на дому: продукты, напитки, всякая мелочевка.– Многих ожидает конура, семейным, возможно, что получше. К администрации облас-ти взывать бесполезно. Она нас продала с потрохами. Я знаю, некоторые поддались посулам змия и прошу их пересмотреть решение. Взгляните сначала на обещанную квартиру, в конце концов. Чтобы вам не всучили вместо алмаза стекляшку.– Нам показывал, – пискнул женский голос из центра толпы. – Ничё, красиво, уютно.– И где находится? – спросил густой мужичий бас.– Не знаю. На этом, ноутебуке показывал.– Да так я вам и хоромы президента покажу, – рассмеялся парень у дверей.– Лучше съездить, Настюш, – согласилась с ним Тоня. – Мало ли что он показывал. А теперь слушайте меня внимательно. Завтра прибудет техника. Одну улицу у нас отвоевали, там только Касаткин не согласился.– Полевая, что ль? Там пять домов жилых. Есению да Ефимовну запугали, верно, одни ведь, без мужиков, а молодые – без ума, – прогнусавил мужик с рыжими бакенбардами.– Это кто без ума? Мы выгоду видим и соглашаемся. Вам-то что?– А ты б не испугался, когда такой хмырь напирает, да с угрозами, с медом перемазан-ными? – пожаловалась Есения.– Тихо! – крикнула Тоня. – Завтра враг ступит на нашу землю. Мы не должны допус-тить этого.– Это как?– Поперек дороги ляжем? Аль как на свадьбе – в цепочку?– А шо, у меня ружо есть, – заявил поджарый дед с белой бородой веером. – Пальну ра-зок, они и разбегутся.– Не надо ни в кого стрелять, Павел Порфирьевич, – пресекла ненужные разговоры То-ня. – Но дорогу перегородить надо.– Я ж говорил костьми ляжем.– У кого есть машины? Кто не боится рискнуть?– В смысле? – спросил рыжий, с баками.– Поставим на въезде поперек дороги. Им не проехать.– А если проедут? По головам.– Не проедут. За это уже можно в суд подавать.– Нет, я под таким не подпишусь.– Я столько копил… Извини, Тоня, но я пас.Взгляд Тони забегал по толпе.– А я поставлю, ежели со мной хоть две наберутся! – крикнул Лагерев, небритый муж-чина с фанатично горящими глазами, и выпятил подбородок.– Ну, раз Егорыч осмелился…Из толпы поднялась рука.– Вот, уже двое, – радостно подсчитал Лагерев. – Кто третьим будет? Бог любит трои-цу.– А что, я эгоизмом не страдаю. Ради общего дела…Еще одна рука.– Это кто тут эгоист? Мы, что ли?– Да не в жизнь!– Эки песни развели.Одна за другой поднялись пять рук.– Ну, пожалуй, хватит, – сказала Тоня. – Только после храбрость не растеряйте.– Тонь, мужик сказал – мужик сделал, – заверил Лагерев.– Да за тебя я спокойна, – отмахнулась Тоня. – Итак, кто готов бороться с произволом всеми способами?– Да что мы можем? – хриплый старческий голос. – Только срок продлеваем.– Нет, братцы, так не пойдет. Так мы можем не с чем остаться, – поддержали с задов толпы. – Ни дома, ни квартиры.– Надо получше все разведать. Авось, не хитрят.Тоня нахмурилась.– У кого еще поджилки трясутся?Толпа забурлила, заругалась, заспорила. Тоня пыталась управлять разговорами, но тщетно. Старые выселяться ни в какую не соглашались. Молодые делились на тех, кто «за», и тех, кто хотел во всем разобраться. В конце концов, решили пока технику не пускать. Ра-зузнать побольше. Вдруг золотые горы – не сказка?Варя снова снилась. На сей раз не проронила ни слова, лишь плакала. Беззвучно, как икона, отчего на душе холодело. Дед Емельян сидел на лавочке, курил и думал. Сон ли дур-ной привиделся, или жена сказать что хочет. Неужели он должен покинуть родной дом? Зна-ет же Варя, каково ему, не может не знать. Но просит, все равно молит. А что он деревне скажет, ей не объяснишь про сон, про дурное чувство – не поверят, осмеют, оклеймят преда-телем.Над головой прошумел крыльями аист, уселся в гнездо, что через два дома на столбе желтело. Закричали птенцы. Супружеская пара нежно потерлась клювами.У деда Емельяна защемило сердце. Так захотелось сына, внуков повидать! Услышать детский смех, обнять возмужавшего Кирилла, с невестой познакомиться. Опостылело оди-ночество. Жизнь не жизнь, когда рядом нет родного человека.– Едут, едут! – звонко прокричал малец на велосипеде, затормозил и бросился во двор к Тоне.Дед Емельян притоптал окурок и упер взгляд в калитку напротив. Наконец, появилась Тоня с мальчишкой.– Что делать-то собираешься? – спросил дед Емельян.– А что делать? Все уже сделано. Не проехать им в деревню. Пойду посмотрю, чтоб не учудили чего.– Боишься, по машинам попрут?– Кто их, дураков, знает?– Ну, иди, иди, потом расскажешь.Хотелось присоединиться к Тоне, да дальние прогулки давно стали слишком тяжелы. Дед Емельян ждал поначалу возвращения соседки. Понял, что придет нескоро, и занялся по-вседневными делами. Сготовил себе завтрак, зверье накормил, полил огурцы. Сел на крыль-цо передохнуть, заодно и дым пустить, вспомнил, что обещался себе сбить низкий табурет. Пока молотком махал, умаялся. Тяжело дыша, полюбовался на предмет своего труда, поста-вил на нижнюю ступеньку крыльца и тут же решил опробовать. Свернул цигарку, уселся.– Вот, другое дело, – сказал с мягкой улыбкой.Когда тлеющий огонек подобрался к пальцам, послышался голос Тони. Дед Емельян бросил курок и вышел со двора. Тоня буквально сияла. Неужели получилось?Дед Емельян окликнул соседку, и та с радостью выложила, как было. И про бешенство Антона Денисовича, его угрозы, и про враждебно настроенных мужиков, скучковавшихся за Тониной спиной. Как Антон Денисович на словах не сдался, а сам велел стройбригаде воз-вращаться в город. Под улюлюканье детишек на велосипедах техника покинула деревню.Деда Емельяна маленькая победа не обрадовала. Антон Денисович вернется. Такие лю-ди сразу не отступаются, унижения не прощают. Чувствовал дед Емельян, что победа эта приведет к краху, лишь усугубит ситуацию. Не зря Варя плакала кровью.Дед Емельян встал как обычно, рано поутру. Вышел с цигаркой на крыльцо: кровь ра-зогнать, разум пробудить. На улице ругались. Тоня и еще кто-то.Дед Емельян вышел за калитку. Соседку осаждали Федор – волосатый здоровый му-жик, прозванный Волком, – и Кузьма – бойкий пропойца с большой залысиной, как всегда в грязных спортивных штанах и помятой майке, машет неимоверно худыми, белыми руками.– Эй, эй, черти, вы мне соседку не обижайте.Федор обернулся, приветливо махнул.– А, Никифорович, здорово!– Что стряслось, что за шум без драки?– Да стерва это… – начал было Кузьма, но тут же схлопотал от Тони тяжелую оплеуху.– Я те дам «стерва»! Я те дам «виноватая»!– Уймись, баба!– Молчи, пьянь!– Цыц! – гулко крикнул Федор. – Никифорович, тут, значит, такое дело: спалили наши машины, один металлом стоит.Дед Емельян плюнул в сердцах и выругался.– Знал, знал, что так просто не оставят. Ну а Тоня тут причем?– Как причем? – хамовато возмутился Кузьма. – А кто машины ставить надоумил?– Я тебя силком тащила? На буксире машину тянула? – налетала Тоня. – Я предложила – ты согласился. Какие проблемы? Знал, на что шел.– Если б знал, не поставил бы!– А говорили, говорили ведь: вдруг раскатают!– Так не раскатали же!– А было бы лучше?Дед Емельян поднял руки, пытаясь остановить словоизлияния, и сказал:– Тихо, тихо вы. Что сцепились? Не ту глотку рвать стремитесь.– И что нам делать? Кто платить будет? – не успокаивался Кузьма. – Где я деньги возь-му на новую?– Да она еле дышала у тебя! – воскликнула Тоня.Дед Емельян всплеснул руками.– Вот ядрен батон. Да уймитесь вы! Кто поджег, с того и спрос.Спорящие замолчали, посмотрели на деда.– Кругом-то ни машины ихней, – сказал Федор о строительной бригаде. – Не могли они…– Ночью приехать, пока мы спали?Федор осекся, пожал плечами.– Ну, блин, я этого шестерку в навозе закопаю! – пригрозил Кузьма и затряс кулаками. – Я этого, с иголочки…– Дождись его вначале, – пробурчал Федор.– Да я его… я его из-под земли достану.Федор усмехнулся:– Ну да, в грязи копаться ты любишь.– На что это ты намекаешь?– На порося, что нахрюкавшись с друзьями в луже спит, – засмеялась Тоня.Ни Антон Денисович, ни строительная бригада в этот день не показались. На следую-щий, после полудня привезли вагончики, разместили на окраине деревни. Навезли досок, принялись возводить забор – огораживать строительный участок.Несколько деревенских во главе с Тоней навестили Антона Денисовича. Того яростные выпады в его сторону нисколько не смутили. Он не проявил ни капли внимания, лишь бро-сил небрежно:– Прежде чем хаять чужих, присмотритесь к своим. Не всем мы противны, не все сле-пы.А ведь и в самом деле даже не подумали, что кто-то из своих мог поджечь машины. Из сторонников переселения. Та же самая Есения. Загорелась в город переехать, а тут помехи устраивают, за себя трясутся и другим планы рушат. Градус доверия резко понизился. Каж-дый присматривался к знакомым с подозрением. Ожидался серьезный разговор.Состоялся он, конечно же, в заброшенном клубе. Вот только ни к чему не привел. По-рычали, полаяли друг на друга, рассорились, Есению до слез довели, а предателя не нашли.После собрания дед Емельян долго сидел с Тоней у своего забора на скамье.– А, может, ворон специально так сказал, – поделился он догадкой, – чтоб стравить нас, единого духа лишить.– Да единства и не было, – заметила Тоня сокрушенно.Солнце садилось, шелест в кроне тополя умирал. Захотелось рассказать о сне, о Варе, но стоит ли.Дед Емельян посмотрел на Тоню. Поверит?– Ну, ладно, Емельян Никифорович, пойду я, темнеет уже.Тоня встала. Дед Емельян погрустнел и с обидой сказал:– Иди, иди, конечно.Тоня заметила тоску на стариковском лице, подбодрила:– Не переживай, Емельян, и на нашей улице будет праздник.Тоня торопливо перешла дорогу и скрылась за калиткой, прошуршал засов.Дед Емельян поднялся с тяжелым охом, вошел во двор, кивнул Мухтару.– Хорошо тебе, морда. Не ведаешь, чего творится, спишь спокойно.Пес почувствовал настроение хозяина, проскулил в ответ. Дед Емельян понял по-своему.– Сейчас, сейчас вынесу. Забыл я про тебя сегодня. Голодный, бедняга.Вывалив в миску подсохшую жареную картошку, дед Емельян сел в зале, включил те-левизор. Сносно показывали только два канала: «Россия» и украинский. Выбор небогат, по-этому пришлось смотреть новости. Дед Емельян знал, что ничего хорошего не услышит, но чем еще заняться. Вот стукнет девять – можно спать идти.Телевизор вырубился, как и свет на кухне.– Этого еще не хватало, – вздохнул дед Емельян, скрутил цигарку и вышел на крыльцо.Тьма сгущалась. С речки, что за огородами, доносилось кваканье лягушек, с улицы – пение цикад, тихо звенела цепь Мухтара, когда тот переходил с места на место.Вдруг донеслись мат, возмущенные крики.– Да, гады, они! Не то что отключили, вовсе снимают, – Сенька вроде.– Как вовсе?– Так, провода снимают. Машина эта, электромонтеров стоит. Отрезали нас от мира.– Вот суки…– Ничего, они сегодня попляшут. Ты с нами?– А то.Дед Емельян вспомнил полные боли глаза Вари, кровавые ручейки на ее щеках.Всё, война началась.Дед Емельян встал с петухами. Спалось плохо. Не давало покоя зловещее Сенькино обещание. Что дурак учудит? Подорвет еще кого, доиграется, что за решетку угодит. Да и Варя из головы не выходила. Бросить дом или бороться? В одиночку решить или посове-щаться с кем?С мутной головой дед Емельян вышел на крыльцо, бросил зевающему из будки Мухта-ру сердито:– Хватит спать.Зажег самокрутку, хотел сесть на табурет, но услышал вой крана, перекликающиеся мужские голоса. Дед Емельян торопливо вышел со двора, замер, цигарка вывалилась изо рта.Над краном кружилась пара аистов. Их гнездо валялось на земле, придавленное выво-роченным столбом. Рядом скручивали электрические провода двое в рабочих комбинезонах. Взволнованных птиц, казалось, никто не замечал, не слышал испуганного пищания из-под столба.Дед Емельян затрясся, широкими шагами подошел к рабочим и обвалил на них трех-этажный мат. Ругался, стыдил, добивался ответа: неужели не видели гнезда? Мужики отма-хивались, как от надоедливой мухи, и продолжали работать.От беспомощности выступили слезы. Дед Емельян присел у столба. Один птенец мертв, у второго сломано крыло. Дед Емельян бережно поднял аистенка и унес во двор. Птенец дрожал и не переставая звал родителей. Те примостились на крышу дома Емельяна и внимательно наблюдали за человеком.Дед Емельян пока не знал, что делать с аистенком, но и бросить не мог. Отдать Ваньке? Месяц назад, когда птенец выпал из гнезда, мальчик подобрал его, кажется, выходил. Дед Емельян привязал сломанное крыло к тельцу и пошел к Соломоновым. Аисты со-рвались следом.Во дворе Соломоновых полная женщина с черными кудряшками на голове мешала кормежку поросенку. Так увлеклась, что не услышала, как вошел дед Емельян.– Здорово, Максимовна!Хозяйка подпрыгнула с испугу, обернулась.– Никифорович! Ты шо пугаешь? А шо это у руках у тебя?Смахнула прядь с глаз, подошла к деду.– А это партийное задание твоему сыну. Опыт есть, поди и этот полетит.– Тогда у нас кота не было́.– Когда успела завести?– Да прибился чей-то…– Ну, Ванька у тебя ответственный. Сохранит же, думаю.– Ой, ты мой несчастненький, кто ж тебя так? – нежно спросила Максимовна, принимая птенца на руки. – А пищит!.. Головушку одурил. Неужто черти эти? – женщина кивнула на улицу, где завывал кран.– Звери, а не люди, – пробурчал дед Емельян. – Нет бы снять осторожно, нет, валят опору не глядя.– Ты-то как, собираешься на квартиру соглашаться?– Думаю, проиграли мы, – сказал дед Емельян обреченно. – Борись не борись, а в покое нас не оставят.– Значит, будешь соглашаться?– Варя мне снилась, плакала она, предупреждала, мол, соглашайся. Ей оттудова, – дед Емельян ткнул пальцем в небо, – виднее. Говорят, на небе будущее открыто.– Да ты не оправдывайся. Это дело личное, каждый сам себе хозяин. Я вот тоже заду-малась, работу присматриваю новую, в городе. Там-то без земли денег надо больше, – вздохнула Максимовна.Дед Емельян кивнул.– Сейчас с работой туго, а старикам тем более.– Ну, ты меня в старухи не записывай.– Да я о себе…– Ты только никому. Я тебе сказала про работу и всё. А то и так чувствуешь себя об-манщицей.– Да не переживай. Сейчас, когда дело так круто пошло, все, небось, думают об убогой квартирке.– Может, отстоим? – спросила Максимовна и взглянула на старика с надеждой.– Как бы у разбитого корыта не остаться. Я не хочу перемен, всей душой против. Кто знает, как оно повернется.– Ну, ладно, приму я горемыку, – сказала Максимовна, поглаживая птенца. – Ты толь-ко, слышь, никому о нашем разговоре.– Замок на уста, а ключ в реку, – ответил дед Емельян с улыбкой.Вышел на улицу, а сердце кошки терзают. Улыбка вмиг превратилась в болезненную гримасу.– Емельян Никифорович? – раздался знакомый голос.Рядом остановился чёрный джип, за рулем сидел Антон Денисович.– Чего тебе, ворон?– У вас раненые есть?– Не понял.– Ночью одного вашего подстрелили.Словно ледяной молнией ударило: холодный ток прошелся от макушки до пят. Дед Емельян побледнел, еле выдавил:– Как?– Трое мужчин подожгли забор, один рабочий вовремя выскочил из вагончика и паль-нул в темноту. Говорит, слышал крик. Трупа не нашли, значит, ранен. Так никто тут кровью не истекает?– А вы хотите помочь или наказать?Антон Денисович опустил взгляд, улыбнулся.– Конечно, помочь.– Нет у нас таких! – жестко заявил дед Емельян и зашагал к дому.Джип тронулся следом.– Емельян Никифорович, и не слышали ничего?– Встал недавно, – бросил, не оглядываясь, дед Емельян.– Ну, а что насчет квартиры, подумали?Ноги вросли в землю, голова опустела. Что сказать? Единственное, что хотелось, так это плюнуть в наглую рожу. Но Варя… Дед Емельян силился переступить через себя – не получалось. Плечи поникли, навалилась жуткая слабость, и дед Емельян молча пошел даль-ше.Антон Денисович не окликнул. Понял, надломилось что-то в старике, продержится не-долго.Строительный участок, как положено, обнесли забором. Линии электропередач сняли, газ перекрыли. Правда, был он только у третьей части деревни. Число опустевших домов росло. Съехал и Кузьма. Это его ранил в ногу рабочий. Антон Денисович обещал не обра-щаться в милицию, если семья Кузьмы переедет. В деревне остались в основном старики. Тоня по-прежнему возглавляла бунтовщиков. Сенька также не поддавался угрозам. Дед Емельян никогда бы не подумал, что в пьянице проявиться такая стойкость. Сам же терзался сомнениями. Всё его внимание было приковано к Николаю Ивановичу, мужчине одинокому, жившему на отшибе деревни. На сходки деревенские он не ходил. Всегда был сам по себе. Николая не зря величали хитрым лисом, вот и теперь выделился, преподнес Антону Денисо-вичу сюрприз: приватизировал землю. Уж как шестерка невиданного бизнесмена вилась, из-ворачивалась! Всё впустую. Чувствовал Николай, закон на его стороне. Не дурак, три года назад из города приехал. Тихой спокойной жизни захотелось. Как ликвидатор Чернобыль-ской аварии пенсию он получать стал рано. Вот и решил уехать от городской суеты.Дед Емельян загадал: если Николай съедет, то и он подпишет бумаги.На какое-то время Антон Денисович отступился. Забор железным занавесом отгородил Николая Ивановича от деревни, превратил в отшельника. Но ликвидатор не сдавался. На все уговоры отвечал, что продать землю не может. Тут скотинушка, чернозём, воздух свежий… Хитрил, на грубость не переходил. Дошло до того, что как-то утром он обнаружил в сарае мертвую свинью. Сомнений нет, отравили. Ночью во двор прокрались и дали дряни какой. Свинья все сожрет.Антон Денисович посочувствовал и к делу перешел. Скота нет, деревенская тишь вот-вот исчезнет. За что держаться?– Продавайте землю, деньги дадим немалые, купите трешку в центре города или сруб в какой деревне, – уговаривал он.Понял Николай: житья не дадут. Хотел в суд подать на компанию, экспертизу провел, отчего свинья сдохла. Деньги у Николая были, сам – мужик умный. Но не сладилось. Если и была химия, то быстро рассосалась, её следов в организме не обнаружили.Когда дед Емельян услышал, что Николай Иванович продал участок и в Питер уехал, то словно парализовало. И день ясный показался пасмурным, и солнце греть перестало. Здо-ровье – совсем ни к чёрту, а тут ещё давление подскочило.День ходил по хате, охал, кашлял утробно, дымил, как труба банная. Оклемался. Поут-ру пошёл к вагончикам строителей. Там обычно появлялся Антон Денисович, разговаривал с бригадиром, а потом разъезжал по улицам.Все, кто не встречался по пути, сразу понимали, куда, зачем идёт дед Емельян. Читали по лицу, искажённом болью и тоской, красноречиво говорили и тянущиеся к земле плечи, пластилиновая спина да заплетающиеся ноги. Никто не посмел и слова сказать: ни осудить, ни подбодрить, ни попытаться образумить. Выражение лица деда Емельяна тут же отража-лось и на их лицах. Бороться с произволом чиновников оказалось тяжелее, чем с немцами.Прихожая длиной в пять шагов, вширь – двоим взрослым не разойтись; маленькая кух-ня буквой «Г», потому как по соседству – туалет с узкой ванной; спальная комната – семь с половиной квадратов – в такой квартире предлагалось деду Емельяну дожить свой век. Плюс четвёртый этаж и отсутствие лифта, да тёмный узкий лестничный пролёт.– Большего я от вас и не ожидал, – печально улыбнулся дед Емельян.Мухтар гавкнул, будто в поддержку хозяина.– Извините, что осталось, – сказал Антон Денисович, разводя руками. Солгал, конечно. Вряд ли другие получили жильё лучше.С мебелью и вещами деду Емельяну помогли, оплатили и грузовик, и погрузочно-разгрузочные работы. Иначе дед Емельян переселятся не соглашался. Перевезти удалось не всё, так как пространство квартиры не позволяло. Бумаги оформили, как положено.Первая ночь на новом месте всегда рябиновая. К сожалению, и деда Емельяна не по-стигло исключение. Сон не шёл, в голову лезли тяжёлые мысли, перед глазами всплывали корящие лица оставшихся в деревне, смеющиеся – Антона Денисовича и бригадира. Искри-вились вдруг, как в потревоженной воде, и уже не люди, а черти со свиными рылами хохо-чут, довольно похрюкивая. Несколько раз дед Емельян выпадал из мучительной дрёмы, под-скакивал в холодном поту.Днём в голове звенела сталь, в глазах скрежетал песок. Дед Емельян слонялся по квар-тире, как призрак, пытался свыкнуться с новым жильём, осматривался, переставлял вещи. Мухтар лежал под креслом, положив морду на лапы, и вращал глазами: наблюдал, как хозя-ин бродит туда-сюда. К полудню дед Емельян уже знал, где сколько шагов да метров.Усталое тело грузно опустилось в кресло, дед Емельян включил телевизор. Каналов ло-вило тут больше, обещали ещё кабельное подключить. Это и будет спасением, отдушиной до самой смерти, предугадал дед Емельян.Дни тянулись, как нуга. Дед Емельян познакомился с соседями. Зрелая пара с двумя дочками-школьницами справа, деловой мужчина-одиночка слева. Тесной дружбой, долгими разговорами и игрой в домино и не пахло. Во дворе частенько сидели на скамейке бабки: Лукерья и Авдотья. Ничто не ускользало от их внимания, сущие сплетницы, словно с газет-ной карикатуры сошли. Неподалёку от них за маленьким столом собиралась тройка любите-лей выпить: бывший зэк Толян, дворник Антон и пенсионер Абрамович. Последнего видали и трезвым и, кажется, на мат он был неохоч. «Может, поладим», – подумал дед Емельян, об-реченно вздохнув.С каждым днём копила силу тоска. Тоска по дому, тоска по шуму в кроне тополя, тоска по Тоне, мальцам на велосипедах и даже Сеньке. Да по всему! По прошлой жизни. Бывало сядет в кресло, в одну точку уставится, а перед глазами сменяют друг друга воспоминания. В такие минуты Мухтар подходил к хозяину, подсовывал лобастую голову под ладонь, бил ла-пой по ноге – пытался вернуть. Если не помогало, начинал скулить. Боялся, наверное, что хозяин отдаст Богу душу, оставит на произвол судьбы.Пять дней дед Емельян маялся и решил: надо попрощаться с домом, увидеть хоть разок напоследок. Сел на последнюю маршрутку до деревни и к сумеркам был уже там. Сошёл с проезжей части к забору – ворота закрыты, рабочий день кончился. Неужели зря приехал?Пошёл вдоль забора. Не может быт, чтобы деревенские свой ход не проделали. Точно, ближе к центральной улице в плотном ряде досок нашлась брешь. Дед Емельян протиснулся и поспешил к дому.На небе проклюнулась первая звезда, проступил гнойный овал луны. По пути никто не встречался. Улицы казались мёртвыми, аж дрожь пробегала по телу. Тогда и пришла мысль: есть ли тут кто? Может, все съехали? Мало оставалось, когда уезжал дед Емельян, а ведь прошло чуть меньше недели.Нет, так нет. Дед Емельян всё равно на разговоры не был настроен. Оно и к лучшему, если в деревне ни души. Хотелось попрощаться молча.Впереди засветились белёные стены родной хаты, высокий дощатый забор в бурых лохмотьях краски. Лязгнул затвор, дед Емельян ступил на чёрную дорожку плитки. Сердце защемило, к глазам подступили слёзы. Всё, как оставил. Покосившийся сарайчик, пустая ко-нура, зелёная лужайка, над ней тянется бельевая верёвка, в ближнем углу – остатки дров… Всё памятно, близко к сердцу.Курятник пустой. Может, продали кур, может, рабочие съели. Жаль времени не дали, дед Емельян на рынке б деньги за них выручил. Лишняя копейка никогда не помешает.Дед Емельян поднялся на крыльцо, зазвенели ключи. Внутри дома гуляло эхо. Всё рав-но хата казалась уютной, родной. Глаза сами рисовали недостающие детали. Дед Емельян бродил по комнатам, скрипя половицами, поглаживал стены, печь, дверные косяки, взирал на всё с любовью и печалью. Уходить не хотелось. Не заметил, как и сон подобрался, свалил на группку, в ворох газет и тряпок.Что такое? Кому неймётся среди ночи? Фейверк пускают что ли? Чай, не Новый год. Или детишки с игрушечными пистолетами балуются?..Дед Емельян поднялся, провёл ладонью по лицу, снимая паутину сна. Угораздило же задремать.С улицы доносился оглушительный беспрестанный треск.Дед Емельян прошёл в зал и точно попал в преисподнюю. Кругом играли багровые от-блески, кричали, визжали мученики.Дед Емельян тряхнул головой, сбросил наваждение. Кричат женщины, а в зале и на улице танцуют тени от огня. Выступил пот. Не от страха – от жара. Над головой трещало, будто склад петард подожгли.Дед Емельян поспешил во двор, но не тут-то было. Распахнул дверь – ударило плотной струёй горячего воздуха – дед Емельян отпрянул. Горит, дом горит!Мысли заметались, как ошпаренные. Дед Емельян пригнулся, прикрыл лицо руками, задержал дыхание и ринулся вперёд. Раскалённый воздух охватил тугой пеленой.Дед Емельян хотел открыть калитку, но отдёрнул руку. Металл кусался не хуже шавки. Дед Емельян натянул на ладонь рукав рубахи, ударил по затвору, пихнул калитку и бросился вперёд.Жар чуть спал. Чуть. В голове стоял громогласный треск шифера. Огнём дышало со всех сторон. Горел не только дом Емельяна. И Тони, и Палыча, и Анисимовны. Огромные языки пламени тянулись с крыш в бледнеющую бездну неба.Несчастные хозяева выбежали на улицу босые, в ночных сорочках и пижамах. Кто пал на колени и рыдал, кто носился с ведром воды, да к хатам не подступитьсяВоздуха не хватало, закололо сердце. Улицу заполонили призраки немцев, треск шифе-ра превратился в гудение мотора и лязг гусениц. Кто-то схватил за плечо, затряс, закричал в ухо. Мир качнулся, помутнел и превратился в чернильную кляксу.Очнулся дед Емельян в больничной палате. Над ним склонился мужчина около сорока лет, в очках и белом халате.– Вы доктор? – прохрипел дед Емельян. В глотке застрял ком, который никак не удава-лось сглотнуть.– Да. Лежите, не беспокойтесь. У вас случился инфаркт. Несколько домов в деревне сгорело. Вы переволновались.– Их накажут?– Кого? Насколько я знаю, произошел несчастный случай. Один дом загорелся. С него перекинулось на соседние дома. Ну, жара, лето – дома сухие, понимаете. Да и крыши у вас такие, говорят, мхом пообрастали. От искры вспыхнут. Неудивительно, что дома захватило огнём даже на противоположной стороне улицы.– Несчастный случай? Это они! Я уверен. Они!– Кто? Кого вы имеете в виду?– Это они, они! Ворон и его приспешники… Под суд! Под суд фашистов! – дед Емель-ян забился в истерике, хотелось плакать.– Тише, тише, успокойтесь. Вы говорите ерунду. Какой ворон, какие фашисты? Мисти-ка какая-то… – тараторил доктор, пожимая плечами. – Вы ещё не пришли в себя, такое бы-вает при сильном потрясении. Будем надеяться, что это пройдёт, иначе…Дед Емельян стиснул зубы, схватил врача за халат и притянул к себе. Доктор встретил безумный взгляд и замолк.– Доктор, я видел, как Ад восстал из-под земли.Через пару дней деда Емельяна выписали. Он доехал до автовокзала, спустился в под-земку, чтобы перейти на другую сторону улицы, но в сумрачном коридоре наткнулся на зна-комое лицо.– Сенька! Ты ли? Что ты делаешь? – и радость, и страх перемешались воедино.Привалившись к стене, на избитом полу сидел грязный оборванец, перед ним – коро-бочка, на дне которой валялись несколько рублей. Сенька и раньше выглядел худо: непричё-санный, глаза мутные, колючая щетина, небрежно одетый. Теперь же и вовсе уподобился попрошайке. На руках и лице – следы копоти, одежда измазана ею же да грязью, местами прожжена. Худое тело покрывает фуфайка защитного цвета, из дыр на рукаве и плечах лезет вата. Взгляд пустой, губы искусаны, покрыты коркой, чуть шевелятся, а звука не слышно.Дед Емельян потряс знакомого за плечо. Сенька вздрогнул, уставился на потревожив-шего. Смотрел долго, словно не узнавал, но что-то припоминал смутно.– Сень, это я – Емельян Никифорович. Ну, помнишь? На одной улице жили, через три дома.– Емелька, – поразился Сенька и чуть не бросился обниматься.– Тпру! Измажешь. Ты что тут делаешь?Руки Сеньки безвольно повисли, лицо осунулось.– А где мне ещё быть? Дома нет, до дочки далеко пешком ишачить.– Пойдём со мной, поехали. Напою, накормлю.– А ты что…– Да у меня квартира. Вовремя я переехал.Глаза Сеньки дико блеснули, ладони сжались в кулаки, затряслись.– Так ты с ними?! Сговорился, сдружился? Уйди, зашибу!– Уймись ты, старый чёрт. Идём, за столом объяснимся.– Не пойду!– Не дури. Бетон холодный, кости застудишь. Много ты тут выпросил? – дед Емельян кивнул на коробку с монетами. – То-то же, пошли.Сенька ссыпал рубли в карман и побрёл следом за Емельяном.В маршрутке от погорельца все ворочали носы, брезгливо морщились. Сенька же смот-рел в ноги, сдерживал себя, чтобы бранью не разродиться. Ехали где-то полчаса, вышли в небольшом микрорайоне. Стройка ещё не закончилась, рядом с обжитыми высотками стояли серые здания с чёрными пустыми глазницами, а то и вовсе огрызки многоэтажек. Рядом с ними возвышались краны, краснели ржавые вагончики. Помимо узкой центральной дороги кругом грязь и мусор.На подходе к одному из подъездов дед Емельян пошарил по карманам, не нашёл чего-то и взволновался.– Баллончик не взял. Или доктора забыли вернуть…– На кой он тебе? – проворчал Сенька.– Да молодёжь… Хулиганов много. С темнотой, так вообще страшно выходить. В ларёк выйдешь – за шкирки возьмут, на пустырь оттащат и порешат трёхсот рублей ради.Когда за стариками захлопнулась дверь, а домофон умолк, Сенька протянул:– У-у, темень. Так и навернуться недолго.– Ага, так кто подстережёт и не увидишь, кто ножом пырнул.– Лампочку хоть повесили бы.– Да жаловались уже.К концу второго пролёта лестницы, Сенька уже задыхался. Опёрся о перила, согнулся.– Всё, давай отдохнём.– Я и сам чуток подустал, – закивал дед Емельян.– Чуток… Да тут сдохнуть можно, пока до квартиры доползёшь. Как живёшь, не знаю.– Да вот как-то так. Всё ж лучше, чем на улице.– А вначале крепким орешком прикидывался, кукиш им, говорил, а не дома.Морщины на лице деда Емельяна обозначились резче.– Я бы и не подумал… Варя, Сеня, Варя предупредила.Сенька вскинул голову, посмотрел, как на полоумного.– Она ж того.– Видать, есть жизнь после смерти. Во сне несколько раз приходила. Знаки давала, пла-кала.– Ты, это, не выдумываешь? – спросил Сенька осторожно.– Тьфу! Так и знал, что не поверишь! Кто за язык тянул?– Да верю я, верю. Раз говоришь, значит, было.– Правда?– Правда. Давай на Эверест, – Сенька кивнул на лестницу.В квартире их встретил запах мочи.– Мухтар, ёлки-палки! – воскликнул дед Емельян.Пёс взвизгнул и бросился навстречу. Дед Емельян обхватил его пасть, потряс.– А, морда, делов натворил. Неучёная ты собака. А я и забыл совсем про тебя. Столько дней без присмотру! Обгадил, верно всё, псиная рожа.За спиной тихо засмеялся Сенька. Правда, смех больше походил на кашель.– А ты, Сень, раздевайся. Щас воду тебе налью, помоешься хорошенько. Конечно, не баня, но всё ж.– А белой у тебя найдётся?– Опять за своё! Ну, ты подумай! Только оправился чуток, уже о водяре думает. Иди освежись, о жратве потом скумекаем. Вещи в таз бросай, потом постираешь. Я тебе свои по-ка дам.– Ох, ох, заквохтал. Как матушка, ей-богу!– За тебя, дурака, беспокоюсь.К вечеру Сенька успел привести себя в порядок, раскритиковать тесное обиталище деда Емельяна, ознакомиться со всеми каналами телевидения, набить брюхо и заключить:– Жить можно.– Нужно, – поправил дед Емельян. – Не в переходе же милостыню просить.– Я в очереди стою. Как погорельцу квартира положена, но ты знаешь, как у нас, в Рос-сии. Пока дойдёт, если вообще дойдёт.– Вот и я говорю: со мной будешь жить.Сенька выпучил глаза.– Да у тебя и без меня места мало. Куда нам двоим?– Ничего, уместимся. Сегодня можешь в кресле поспать или на полу постелю. Потом придумаем что-нибудь.Сенька было воспротивился, но дед Емельян жёстко пресёк спор:– И нечего ломаться, как девочка на выпускном! В пенсионный съездишь, адресок по-правишь, куда деньги высылать. Да и мне легче будет. Одному хоть волком вой.За ужином разговорились, вспомнили былое, молодость. Дед Емельян рассказал про сны с Варей, про постыдную сделку с Антоном Денисовичем и про то, как едва не сгорел заживо. Сенька – про то, что было в деревне после отъезда деда Емельяна. Дома всё-таки по-дожгли. Под несчастный случай замаскировали. Баба Лукерья в больницу с ожогами попала, Тоня уехала к сестре в Калугу, другие тоже по родственникам разъехались. После пожара все, кто ещё сомневался, согласились покинуть дома добровольно.– Так, значит, в самом деле Варька тебе являлась?Дед Емельян качнул головой. Сенька вздохнул.– Эх, а моя, видать, меня не любит. Да и за что?.. Пьяница буйный.– Да брось, глупости говоришь. Столько лет прожили. Я тоже не мёд был.– Надеюсь, хоть после смерти встретит. Жизнь ругались, а на том свете одиноким быть не хочется.Лицо Сеньки стало такое жалкое, скукожилось, сморщилось.– Выпить точно нет? На душе так гадко.Дед Емельян быстро смекнул:– Хочешь Василису порадовать, брось это дело. Соверши поступок.– Эк ты гад, в больное место…Давно дед Емельян так не засиживался. На дворе наступила глубокая ночь, а в спальне всё ещё горел свет. Держало Емельяна и Сеньку вместе горе, сон не шёл. Выкурили всю пач-ку, аж туман стоял. Переживали заново ушедшие моменты, подлатывали раны на сердце и душе, поминали тех, кто ушёл из жизни и не видал произвола в деревне, тех, с кем жили и не ценили, тех, кого не хватало.Первым уснул Сенька. Говорил, говорил что-то нечленораздельное и замолк. Дед Емельян кивнул, прошептал: «Пора, брат, пора». Выключил свет и лёг в постель.Утром на глаза упал луч солнца. Окна выходили, как в старом доме, на восток. Потому сперва деду Емельяну и показалось, что он дома, в деревне. С радостным чувством потянул-ся, сел на кровати. Улыбка тут же потускнела. Кругом знакомые вещи, а квартира всё равно чужая.Сенька ещё спал, развалился в кресле, голова наклонена к плечу. Пускай, устал чело-век. Сколько дней незнамо где спал, слонялся.Дед Емельян оделся, позавтракал, сходил в магазин, а Сенька всё спал. Отчего-то на душе стало тревожно.Дед Емельян подошёл к Сеньке, тронул легонько – холодный, как дверная ручка в подъезде. Потряс сильнее, окликнул. Болтается безвольно голова, обмякшее тело не шеве-лится, грудь не вздымается.Дед Емельян оставил Сеньку в покое, отшатнулся, прислонился к стене. Помер. Во сне, по-тихому. Оставил одного. Снова…К глазам подступили слёзы. И тут же накатила злоба. На себя, на мысли эгоистичные. Сеньке-то оно к лучшему – отмучался.Дед Емельян провёл ладонью по глазам и вдруг заметил улыбку. Сенька безмятежно улыбался. Всё-таки встретила его Василиса…2009 г. http://mspu.org.ua/prose/4353-mechty-sbyvayutsya.html Алевтина Евсюкова (МСПУ, КЛУ), г. Севастополь Мечты сбываются… (Из цикла: «Он и она») Проза Редактор Sat, 28 Jan 2012 09:36:46 +0200           Немолодая, но и ещё и не стареющая женщина приятной наружности – теплый свет доброты так и струился в её взгляде, притягивая к себе внимание со стороны людей – рассеянно смотрела в окно троллейбуса, изредка бросая взгляд на пассажиров. Чем-то озабоченная, она не замечала ни взглядов этих людей, заинтригованных её рассеянностью, ни суеты вечного движения на остановках. Мысли её витали в эмпиреях мечтаний, выразить суть которых можно следующим образом:          – Вот, если бы при случайных обстоятельствах и неожиданно для самой себя познакомиться с интересным мужчиной… Красота должна быть духовной. Красавчики меня не интересуют по известным для всех причинам. Но и Боже упаси меня от заурядных субъектов, которых немало вокруг, к тому же нередко имеющих свойства досаждать пошлыми фразами, вроде этой:          – У, какая симпатичная женщина… Может, познакомимся? А? Как насчёт… – при этом осклабившись в недвусмысленной улыбке, ещё и подмигнёт, отчего  лихорадочно трясёт от гнева и досады.          Неизвестно, в какую область запредельного сознания унесли бы её мысли, если бы неожиданно она не услышала негромкий, но звучно рокочущий голос:           – Позволите?          Вздрогнув от неожиданности, но, опомнившись, поняла, чего от неё ждали.          – Да, да, пожалуйста…          Окончательно придя в себя, поспешила плотнее придвинуться к окну.          – Я, кажется, Вас испугал? – вновь пророкотал незнакомец.          То ли от его необычного голоса с нотками шарма, то ли от проницательного взгляда, то ли от тона обращения, у неё невольно сладко заныло не то под ложечкой, не то под сердцем. Ошеломлённая неожиданностью открытия в себе подобного ощущения, она не нашла слов, подобающих вежливому ответу. Растерялась? Странно… Тут ей показалось, что шанс для возникновения диалога, едва возникнув, исчез, оставив тень досады   и противления своей бестолковости. Словно прячась – неизвестно от чего, – она принялась пристально разглядывать через окно троллейбуса мелькающие витражи бесчисленных магазинов, контуры наплывающих зданий и машин, вереницы которых тянулись бесконечным шлейфом.          – Вы, вероятно, приезжая, судя по тому, как внимательно разглядываете окрестности нашего города. Вот, например, это здание Гидрофизического института. Сейчас в нём расположились….          – Спасибо, знаю, – я здешняя… – с неожиданной для себя нелепой торопливостью перебила она соседа и осеклась…          – Пардон, молчу. – И он, в самом деле, умолк.          Растерявшись, она принялась бичевать себя: «Идиотка… Ты с цепи сорвалась? Человек со всей искренностью к тебе обратился, а ты.… Надо как-то исправить положение – стереть этот конфуз». – И вдруг, повинуясь внутреннему голосу, с внезапно появившейся хрипотцой, произнесла:          – Извините. Ради Бога, извините!           – О, пожалуйста. Я понял, что у Вас не самое лучшее настроение. -- Его взгляд выражал сочувствие.          – Ещё раз извините – это я от растерянности. Не часто сталкиваешься с доброжелательностью. – Тут она решилась взглянуть ему в глаза.          – Да уж.… Вот Вы и решили, что на всякий случай следует запастись «ёжиками» за пазухой. Вам самой-то, удобно? А ведь в мире много и замечательных людей.… Согласитесь?          Она покраснела, внутренне раздасованная собой. Что сказать в ответ?          --Да, конечно. Вы правы. Но предположим, я ответила бы как-то любезней. Что это изменило бы? – И тут же поймала себя на том, что снова взяла неверный тон: «Опять я не то говорю!» – Вслух же произнесла:          – Я опять говорю не то – извините, извините…          – Ну, наверное, я сам выбрал неверный тон. А давайте попробуем говорить проще! А ещё будет лучше, если мы представимся друг другу. Вот меня все зовут просто – Коля. Вы же зовите меня так, как Вам будет удобней. Попробуйте откликнуться на моё предложение, надеюсь, не слишком смелое.             Во взгляде его  серо-глубых глаз озорно мерцали смешливые искорки. От него веяло теплом  и непринуждённостью, что расположило Ольгу к взаимному общению, и от чего она почувствовала себя уютно, впитывая в себя саму эту непринуждённость тона в общении.          – Спасибо, Ольга. Или – просто Оля.          Внезапно она почувствовала, как помимо воли её губы растянула улыбка. Тут же мелькнула мысль – как, должно быть, глупо она выглядит со стороны в глазах этого человека. Ведь разговаривает она с незнакомым мужчиной, а сейчас улыбнулась так, словно давнему знакомцу, которому очень рада.          – А вот так-то уже теплее. Рад знакомству. Вам где выходить?          – На площади Лазарева.          – Замечательно. Осмелюсь сделать Вам предложение, коль мы уже познакомились, если, надеюсь, Вы не слишком заняты. Ведь сегодня суббота? В Артбухте есть одно уютное кафе – может быть, выпьем по чашечке кофе?          – А это обязательно? – вскинулась, было, она, и осеклась, увидев леденеющий взгляд, теперь уже серо-голубых глаз собеседника со стальным отливом.            Устыдившись своей бестактности, но, не желая признать поражение, произнесла уже сдавленным от беспомощности голосом:          – Всего Вам доброго! Разрешите?          Иронически окинув её взглядом, мужчина встал, уступая ей проход.          – Да, да. Пожалуйста, Вам – зелёный свет! И Вам не болеть.… Всего хорошего!          От досады на себя ли, на него ли, она зарделась яркой краской  стыда и как-то вдруг суетливо поспешила к выходу, ясно сознавая, как нелепо она выглядит со стороны.          Когда же захлопнулись двери троллейбуса, она обнаружила, что новый знакомец не вышел на этой остановке. Вконец обескураженная случившимся, конечно же, по её вине, её бестолковости и, невесть откуда взявшегося, безумия, она, едко улыбаясь, принялась безжалостно разносить себя на все лады:          – Так тебе и надо! Познакомилась, называется… И, главное, и случайно, и неожиданно для себя – как и мечтала!... И что!? Что из этого?! И что дальше?! Что можно подумать обо мне?          Признавая своё поражение, она снова иронически горько усмехнулась:          – Мечты сбываются.… А как узнать о внезапно сбывшихся мечтах здесь и сейчас? Наступит ли вновь момент, теперь уже, неожиданной встречи с новым знакомцем? Именно, с ним. – И снова у неё невольно сладко заныло не то под ложечкой, не то под сердцем.          Она со всей очевидностью осознала, что желает этой встречи с этим человеком, и, кажется, всей душой. И как теперь жить с этим осознанием? Как быть?          Может быть, вы подскажете? http://mspu.org.ua/prose/5486-starshaya-sestra.html Михаил Блехман Старшая сестра Проза Редактор Sat, 28 Jan 2012 06:52:02 +0200 Старшая сестраМ.С.Блехманblekhman@hotmail.comНа этот раз она была одна. Сидела на берегу реки под ивой или осиной... Или под клёном. Нет, разумеется, это была не ива, потому что листья падали – падали и лежали повсюду, сыгранными игральными картами, рубашками кверху. В той их истории какая-то была дамой, какая-то шестёркой, тузом или валетом – кому это теперь известно или хотелось бы знать? Просто ветер время от времени срывал их с деревьев и бросал на берег и в воду – когда порыв был особенно сильным.Часы показывали, что сейчас самая рань.Она сидела одна на берегу под деревом и читала всё ту же книгу, а я старался понять - о чём? Мне не было видно. Кроме неё, на берегу ещё пока никого не было, только я, но ведь я не считаюсь. Свою плоскую коричневую шляпку с белым цветком она положила на траву, рядом с палочкой, точнее палкой - по-моему, крокетной клюшкой. Я знал бы наверняка, если бы когда-нибудь играл в крокет. При отсутствии личного опыта всегда приходится довольствоваться догадками.Так всё-таки это была осина? Лучше, я думаю, липа или каштан, или берёза, только бы не тополь – тогда вся книга у неё была бы в пуху. Мы улыбнулись. Нет, она была занята - читала и не улыбалась, ведь из нас двоих не считаюсь именно я?Надо же такое придумать – липа или каштан, - разве они вырастут на берегу реки? За ними, я думаю, нужен уход, а здесь ухаживать почти некому. Сюда хочется прийти в самую рань, сесть на траву под осиной или под берёзой или под клёном, посмотреть на воду, ещё не украшенную несметными солнечными зайчиками, положить рядом коричневую шляпку с белым цветком и, кажется, крокетную клюшку, и раскрыть незаканчивающуюся книгу. А я буду догадываться, что же в ней написано.Я снова, как каждый раз, опасался, что вдруг она не заметит меня, но она улыбнулась, потом - не исключено - подмигнула мне и сказала:- Привет!Я не удивился, хотя удивиться не мешало бы, но я понял это только потом, а сейчас совсем не удивился.- Я знаю, чему ты не удивился, - догадалась она. – Тому, что я, вероятно, забыла всё, чему нас учат и в школе, и дома? Совсем даже не забыла, к сожалению. Эти правила никак не забываются, сколько ни старайся. Главное правило - знаешь какое? Дама должна при виде мужчины потупить взор, сделать книксен и как следует засмущаться.- Почему же ты не потупила и хотя бы немножко не засмущалась? – огорчился я в ответ. Она с удовольствием объяснила:- Начнём с книксена. Сделать книксен сидя ничуть не проще, чем когда летишь вверх тормашками – помнишь?- Ещё бы! – согласился я. Ещё бы мне не помнить.- Идём дальше. Потуплять взор мне не хочется – мы ведь тысячу лет с тобой не виделись.- Не преувеличивай, - неуклюже, но постепенно успокаиваясь, возразил я, прекрасно понимая, что тысяча лет и никогда – это фактически одно и то же. Она поняла, что я понял, и продолжала:- Почему бы нам не насмотреться друг на друга? Что же касается смущения, то чтобы не смущать тебя, я не стану спрашивать, как должен поступить мужчина при виде засмущавшейся дамы: а вдруг ты забыл?- А вот и не забыл! – радостно воскликнул я. – Правильно и своевременно воспитанный мужчина должен, как бы сильно дама ни засмущалась, засмущаться ещё сильнее и, с трудом сдерживая волнение, но не сдерживая восторга, застенчиво улыбнуться засмущавшейся даме и сказать, что безумно смущён и безумно же счастлив её видеть.- А ты безумно счастлив меня видеть? – перестав улыбаться, спросила она.- Ещё бы мне не быть! – ответил я и угостил мою незасмущавшуюся даму пирожком. Как полагается, пирожок я вынул из маленькой стеклянной коробочки.- Вот и хорошо, - с видимой благодарностью взяла она пирожок.Смущаться и потуплять взор не понадобилось. Она знающе кивнула, надкусив и распробовав свой подарок:- Смородиновый.Я подтвердил:- Жена испекла сегодня рано утром по вашему семейному рецепту.Я сел рядом с ней и тоже посмотрел на воду. Река большая, с маленькими рукавчиками, как будто кто-то долго плакал – не исключено, что от радости, но только не исключено, - и ветер, как кулачок, размазал ручейки по щеке. Такая большая река, а я всё не вспомню, как она сегодня называется. Я бы вспомнил, но она называется всегда по-разному, уж я постарался. Последние слова я подумал с небезосновательной гордостью.- Мне нравится, - сказала она, снова откусывая от пирожка, - что я говорю тебе «ты». Если бы я тебе говорила, как у нас принято, «вы», ты бы мог не понять, что я обращаюсь только к тебе. Впрочем, к кому же ещё я могу здесь обратиться в такую рань?Она подумала, откусила ещё один кусочек и добавила:- Да и кто знает, кто из нас старше...- О грустном не будем! – перевёл я в шутку самую неприятную из тем. – Как тебе пирожок?- Хочется облизать пальчики, - смахнула она крошку с полосатой юбки. - Но в твоём присутствии не буду, тем более после того, как я и так уже не сделала книксен и не засмущалась, потупив взор.- Хорошего понемножку, - кивнул я. - Рад, что пирожок тебе понравился.- Никто не умеет так испечь пирожок, как твоя жена, - откровенно сказала она.- И никто не сможет съесть его с такой пользой, как вы, мои дорогие юные дамы, - ответил я комплиментом на комплимент. - С вашим-то опытом!Мы рассмеялись. Она заложила в книге то место, на котором я её прервал, и мечтательно проговорила, глядя на прибегающие и тут же убегающие гребешки:- Помнится, к пирожку прилагалась цветная открытка...- Ты всё забыла, - укоризненно покачал я головой, одновременно пытаясь понять, как можно этой штукой сыграть в крокет, и вспомнить, как вообще играют в крокет, - если это действительно крокетная клюшка. – Был только пирожок, открытки не было. Удивляюсь, как человеку может быть мало пирожка?- А вот и была! – торжествующе возразила она. – Красивая открытка с праздничным пожеланием: «Приятного аппетита!»- Да нет же, открытка к такому пирожку не прилагается, потому что прилагать открытки к таким пирожкам не положено. На нём самом что-то обязательно написано, помнишь? Вспомни – там была настоятельная просьба к взявшему пирожок.Она озабоченно взглянула на меня, но всё равно не вспомнила, несмотря на исчерпывающую подсказку. Помолчала и спросила: - А на моём было что-нибудь такое написано?- Прежде чем набрасываться на пирожок, - совсем успокоившись, наставительно поднял я указательный палец, - нужно убедиться, нет ли на нём какой-нибудь важной надписи. Это правило поважнее книксена и даже потупления взора. Чему вас только учат в школе? Нас, помнится, учили намного полезнее. Да и сидели мы парами – мальчик с девочкой, а не так, как вы, - девочки почему-то напротив мальчиков. И играли вы на перемене отдельно: девочки в одном конце двора, мальчики – в другом.- Правильно, - подтвердила она. – Чтобы мальчики ненароком не увидели наших нижних юбок.Я пожал плечами:- У наших девчонок не было никаких нижних юбок.- Ну, вот! – воскликнула она так, как восклицали все дамы, которым полагалось делать книксен и смущаться. – Вы даже это будете знать! В наше время о таких интимных нюансах и речи быть не может!Мне нечего было ей возразить, а она только погладила свою всё-таки крокетную клюшку, наконец-то напомнившую мне одного из тех фламинго, которыми приходится играть, когда под рукой не оказывается, я уверен, именно такой клюшки.- По-моему, он не действует, - озабоченно проговорила она, положив руку себе на макушку.- Ты забыла ещё одно правило, - я снова назидательно поднял палец, - от пирожка можно только поправиться, а уменьшиться или увеличиться никак нельзя.- Думаешь, никак? – с улетучивающейся надеждой спросила она и глубоко вздохнула. – А ведь бывает, что как-то же получается?..Прежде чем ответить, я выпил из маленькой бутылочки свой любимый напиток – на вкус что-то среднее между вишнями, заварным кремом, ананасом, жареной индюшкой, ириской и булочкой с маслом.- Вот видишь, - то ли грустно, то ли радостно ответил я, - на меня тоже не действует. Хочешь попробовать?Она попробовала, приложила руку к макушке, подождала, чтобы начало действовать, но действовать, как я и ожидал, не начало. Она глубоко-преглубоко вздохнула:- Я всё-таки надеялась, что на всю семью подействует одинаково. Раз на младшую сестру действует, то на старшую должно же и подавно... Что-то она сегодня задерживается.Я снова достал часы из жилетного кармана, но теперь они даже не показали, какой сегодня год, не то что час.- Не волнуйся, без главной героини не начнётся. Что путное может начаться без твоей младшей сестры?Она пристально посмотрела на меня и тихонько спросила, кажется, опасаясь ответа:- А без меня?Наконец-то я понял, что считаюсь! Но даже если бы почему-то не понял, всё равно ответил бы как на духу:- Ясное дело, и без тебя тоже. Если кто-то сомневается – пусть сам попробует придумать, как бы это всё могло получиться без тебя. Я ему не завидую. Да и кто возьмётся передумать то, что уже давным-давно придумано, причём единственно правильным образом!Она смахнула кленовый или берёзовый лист, сыгранной картой упавший на её полосатую юбку, и благодарно улыбнулась мне, хотя, если задуматься, то за что же тут благодарить? Я бы и рад всё это придумать, но, само собой разумеется, сильно опоздал.Ещё один лист упал на траву, рядом с грибом. Она восхищённо потрогала грибную шляпку и лежащую рядом диковинную трубку, сегодня набитую, если знать в этом толк, самым диковинным табаком.- Неужели это тот самый? – спросила она, уже не боясь ответа.- Один из них, - ответил я небрежно. – Эти грибы не отличить друг от друга, хотя встречаются они в самых различных местах. Но считается не место, а ты сам и ты сама. Там, где ты захочешь быть, гриб обязательно найдётся, и вообще всё обязательно будет так, как положено, то есть именно так, как ты захочешь.Она потянулась, совсем успокоившись, посмотрела на речку, имя которой упорно не хотело запоминаться, и проговорила:- Ты тоже считаешься.- Думаешь? – на всякий случай переспросил я.- Уверена и знаю! – махнула она своими русыми волосами. – Если бы не ты, многие никогда не узнали бы, как всё было на самом деле. Или даже подумали бы, что ничего и не было.Я удовлетворённо кивнул и, наконец-то, умиротворённо удивился.Солнце поднялось, речка сверкала бессчётными тысячами солнечных зайчиков и кроликов, и мы знали, что один из них вот-вот выбежит на берег, поправит белые перчатки, узнает, который час, и стремглав бросится к норке, чтобы не опоздать к давно известному нам событию чрезвычайной важности. Я заторопился:- Не опоздать уйти – так же важно, как не опоздать прийти. Если начнут не без меня, а, наоборот, со мной, то кто же тогда расскажет, как всё было? И кто узнает, что всё было именно на самом деле?Вместо ответа она всплеснула руками:- Опять без шляпки! Ну, что за непослушный ребёнок! А мама с папой, как водится, будут ругать меня.По тропинке от дома к нам бежала – вернее, летела – девочка в такой же полосатой юбке и с такими же русыми волосами. Только младше и, конечно, как всегда - без шляпки.- Это судьба каждой старшей сестры, - заметил я.В воспитательных целях она надела свою коричневую шляпку с белым цветком и гордо поправила меня:- Каждой замечательной старшей сестры. Нас, таких, немного.С этими словами она открыла книгу там, где была закладка, и приготовилась сыграть одну из самых важных ролей во всей нашей истории – роль старшей сестры. И берёза – или клён – или осина – тоже приготовились. И река приготовилась - большая, с маленькими рукавчиками, как будто кто-то долго плакал – понятно же, что от радости, а ветер, как кулачок, весело размазал ручейки по щеке. У этой реки множество названий - уж я постарался.Разумеется, теперь меня не было видно, но зато я понял, о чём написано в её книге.Сёстры сидели на берегу. Старшая читала эту свою незаканчивающуюся книгу, младшая заглянула туда и прочла название рассказа: «Старшая сестра».