http://mspu.org.ua/ ru Рецензии - МСПУ: стихи, проза, авторская песня, публицистика, юмор http://mspu.org.ua/yandexlogo.gif http://mspu.org.ua/ DataLife Engine http://mspu.org.ua/recense/5550-xod-konyom-znamenitoj-svaxi.html Рецензия на премьеру спектакля "Ханума" в луганском русском академическом драматическрм театре Рецензии shef Sun, 05 Feb 2012 07:21:42 +0200 ХОД КОНЁМ ЗНАМЕНИТОЙ СВАХИ Да- да, той самой Ханумы, знакомство с которой многих из нас состоялось в фильме- спектакле Г.Товстоногова с одноимённым названием ещё в 1978 году. Впервые в Большом драматическом театре пьеса «Ханума» была поставлена 30 декабря 1972 года и до экранизации выдержала более 300 постановок. Этот спектакль считается одной из лучших работ Георгия Товстоногова. А разыграла Ханума в этой Авлабарской истории Авксентия Цагарелли, что называется, шахматную многоходовку в конкуренции с другой свахой- Кабато в борьбе за имя и титул разорившегося старого грузинского князя Вано Пантиашвили. Сюжет известен: действие происходит в Авлабаре- районе в Тбилиси, князь планирует удачно жениться, для чего нанимает известную сваху Хануму, которая нашла для него невесту по имени Гулико(примерно тех же лет из купеческой среды, которая немолода и некрасива, да и не особенно богата, но так и князь в запросах скромен). Другая сваха, Кабато, хочет женить князя на своей кандидатке -дочери богатого армянского купца Микича, Соне. Микич также заинтересован в этом браке, поскольку мечтает о княжеском титуле, потому и скупает векселя князя. Котэ, племянник Пантиашвили, влюблён в армянку Сону и, кроме того, даёт ей частные уроки. Ханума, желая помешать своей конкурентке и одновременно помочь молодым влюблённым, решает испортить сватовство князя. Она переодевается и выдаёт себя за Сону. Увидев старую, кривую и хромую невесту, князь отказывается жениться на ней и вновь собирается взять в жёны Гулико. Микич, узнав об этом, стал грозить Пантиашвили векселями. Тогда племянник Пантиашвили Котэ предложил жениться на Соне. Тем самым он и дядю спас от долгов и купцу позволил поместить на свою карету княжеский герб. Пантиашвили даёт согласие, а сам женится на Гулико. Ханума же выходит замуж за приказчика Микича – армянина Акопа. Вот этот спектакль и возник на сцене Луганского областного академического русского драматического театра в последние дни января. Режиссура и сценография Евгения Морозова(Киев), руководителя элитного театра «Визави», ранее поставившего в Луганске пьесы «Мамуля» и «Яма». Итак, декорации многоуровневые, в оформлении их использованы картины Нико Пиросмани, периодически быстро сменяют друг друга в нужные моменты. Удачный приём режиссёра- мобильная декорация восточного рынка, изобилующего всякой всячиной, которую и предлагают купцы юркому слуге князя Тимотэ, роль которого вполне удалась Ивану Долгому(может быть, в некоторых сценах чересчур вертляв). А вот и сам князь(заслуженный артист Украины Е.Кравцов), в общем- то, и не выглядит старым и противным аристократом, а вполне благопристоен(князь, одним словом). Однако, полагаем, сцену с опьянением надо было доигрывать до конца- такой сначала нетрезвый, тут же быстро приходит в себя, адекватен и не совсем- то и «под шафэ»(невольно возникает в памяти В.Стржельчик, сыгравший эту роль в фильме- спектакле). Но, в Луганском академическом областном русском драматическом театре- это совершенно другой спектакль и другие исполнители… А заняты в нём, практически, все актёры. Вот и народный артист Украины Клёнов П.Н. в роли старейшины в бане- белая папаха, зычный голос - хорош! Можно сказать, что он стал одним из тех украшений спектакля, которых в нём вполне достаточно. Вот и становится ясным как настоящий мастер может в коротком эпизоде так привлечь внимание зрителя. Ба, а вот и другие знакомые всё лица: в массовках мы видим заслуженного артиста Украины В.Приходкина, П.Морозова, С.Евдокимова, К.Мануйлова, Б.Музыку, Р.Брилёва, С.Шевченко, А.Приходкину и других. Производят впечатление подтанцовки, органично вписывающиеся в развитие действий под народную грузинскую и армянскую музыку(музыку ввёл руководителяьмузыкальной частью театра М.Мордкович). В водевильном, комедийном жанре «раскручиваются» события, где главным действующим лицом является Ханума, в прекрасных одеяниях(художник по костюмам Г.Диденко создала великолепные костюмы с национальными колоритами). Роль Ханумы, без преувеличения, ярко играет заслуженная артистка Украины П.Шкуратова. Чёткие и выверенные движения, постановка голоса, - Полина Александровна, безусловно, на высоте! Обратимся же и к другим персонажам пьесы. Чётко и уверенно ведут свои партии заслуженные артисты Украины Т.Чеверноженко(купец- нувориш Микич Котрянц) и В.Смирнов(приказчик Акоп), не остаётся в тени Г.Топоркова(весьма подвижна оказалась старушка- то) в роли мамаши Микича, впечатляет И.Сиротинская- Кравцова в роли Кабато. Неплохо смотрится А.Лазарев в роли Котэ Пантиашвили- племянника князя, ему удаётся всё, в том числе и зажигательный грузинский танец. Вместе с К.Хасановой(Сона, дочь Микича), они составляют прекрасную пару, привлекающую к себе внимание и внешностью и содержательным исполнением. Г.Круглик(сестра князя - Тэкле) всегда играет добротно и смотрится достаточно прилично. В итоге, грузинский князь и армянский купец, устраивают не одну, а сразу три свадьбы(в том числе и Ханумы с Акопом), а заодно денежные и другие семейные и торговые дела, отчего все довольны и веселятся по этому поводу. Ну, а свахи, помогающие им, и соперничающие друг с другом, ругаются и мирятся на общепонятном русском языке(да и вообще, все актёры работают на чистом, без акцента русском языке). И примирение противоборствующих сторон вполне логично. Ведь все живут в одном многонациональном посёлке, где нужно принимать непохожесть друг друга и уживаться- грузинам и армянам…. И уметь находить то, в чём они схожи и что их объединяет. Кстати, всем нам – то(всем, всем) тоже жить вместе на этой земле. А потому без добрососедства и понимания не будет деловых удач, семейного счастья, житейского мира, да и просто не смогут встретиться те, кто предназначен друг другу… То есть, худой мир лучше доброй ссоры, но при взаимопонимании и взаимопомощи все мы можем жить спокойно и уверенно. И пусть жизнь эта будет похожа на вечный праздник, как в спектакле «Ханума» на Луганской сцене. Итак, выбор спектакля для постановки очень удачен(полагаем, недаром поработала руководитель литературно- драматической частью Л.Пилавова- Слюсарева) - именно сейчас всем нам как никогда требуется добрый весёлый сюжет о том, как люди находят путь к взаимопониманию, как можно рассчитывать на мир и надежду. Которые, как видим, рождаются не только в кругу застолий, дружеских встреч в бане, но и в отношениях между людьми. Что и преподносит режиссёр Е.Морозов и творческий коллектив театра в виде своеобразного мюзикла с песнями и зажигательными танцами(хореография М.Горянской объёмна и соблюдает всю этническую культуру, это, по большому счёту, мастерство- сделать это с таким количеством исполнителей танцев!). А ещё- пламенные речи и верховенство всепоглощающей ЛЮБВИ. Что и свидетельствует о том, что пьеса эта как была, так и осталась актуальной спустя столько много лет…А сваха Ханума(в исполнении П.Шкуратовой также)- вроде как национальная героиня своего народа, как была, так и осталась таковой. Сегодня, конечно, практичные девочки и состоятельные «новые русские и украинцы» вполне обходятся без свах…(иногда удачно у нас выступает в виде свахи Интернет). Тогда в театр нужно идти для получения интеллектуального удовлетворения. И никак иначе! Думается, представителям грузинской и армянской диаспор в Луганске театр сделал своеобразный подарок- они могут себя не чувствовать эмигрантами, оторванными от далёкой Родины- вот она здесь и сейчас. А всем другим- если вы себя плохо чувствуете, у вас, где- то, превалируют депрессивные нотки в настроении, красиво оденьтесь и идите в театр на спектакль «Ханума»!Юрий Кукурекин, член Национального союза журналистов Украины, член МСПУ http://mspu.org.ua/recense/5546-chitayuchi-igorya-pavlyuka.html Леонід Стрельник Читаючи Ігоря Павлюка Рецензии Редактор Sat, 04 Feb 2012 09:00:00 +0200 Леонід СтрельникЧитаючи Ігоря ПавлюкаЧудовий, їй-Богу, поет! Та й самі посудіть: хіба може пересічний віршувальник за все своє життя написати хоча б два ось таких рядочки:А лисиця проводжає сина,Як пожежа проводжає дим.*Звичайно, глухий до слова таку перлину не виплекає в собі ніколи і нізащо.Тепер, очевидно, стане зрозумілим чому, натрапивши на подібні художні сполохи, збірник «Лірика» Ігоря Павлюка я прочитав залпом і одержав неабияку естетичну насолоду, а ще мене зігріла затишно-горда й радісна думка: в нашій Україні справжні поети, слава Богу, є!Багато що у милозвучній творчості Павлюка мені дуже імпонує. Це й по-справжньому дбайливе ставлення до слова, що свідчить про глибоке знання рідної мови, це й неймовірна густота думки, коли майже кожна строфа нагадує мені огрядну яблуню, чиї розлогі віти рясними ваговитими плодами щедротно перевисають через тини наших жебрацьких городів; це й сама власне справді мистецька не поза, а позиція автора - позиція без дешевих загравань перед публікою, що, як на мене, заслуговує на всіляку повагу. І ще чимало чинників, які ятрять душу підсвідомо і яким у людській мові досі не знайдено точних відповідників вираження. Отже, справу маємо з одним із дійсно приємних явищ у вітчизняній літературі. Я далекий від того, щоб чіпляти лаврового вінка на Ігоря, та і йому така послуга, вважаю, ніяк не потрібна. Не збираюся і проводити паралелі між ним і славетними попередниками, адже і без цього цілком зрозуміло: не було б Тараса Шевченка, Івана Франка, Лесі Українки, тощо, не було б і такого, воістину прекрасного своїм яскравим розмаїттям сучасного українського письменництва. Це ж логічна закономірність!Хто не може творчо скористатися спадщиною геніальних попередників, той залишається (хоча, може, й здібним) вторинним ремісником по відношенню до Слова. Такі ж, як Павлюк, хай і нелегко, достають неймовірне тяжіння світочів минулого, позбуваються другорядності і виходять на свої орбіти в бездонному небі рідної словесності, збагачуючи її світінням власної неповторності, щомиті пам´ятаючи "світ оцей, в якому проминеш".Ігор Павлюк досить шанобливо поводиться з метафорою, приберігаючи її, як останній патрон, для влучного пострілу, таким чином часто-густо досягаючи завидної афористичності з глибинним підтекстом. І коли я читаю: «Та й у мене підростають діти, Наче крила в ирій журавлю», - я не витримую: "Боже, - кажу, - як це розкішно". Скільки тут благодатного простору для радісних і печальних переживань!" Або ось така невесела аксіома, підмічена автором, яка багато що пояснює у тисячолітньому тупцюванні суспільства на одному місці - суспільства, котре звикло до сильної руки і бере на кпини будь-кого того, що прийшов у цей світ, аби полегшити долю їм., рабам духу, а вони сердито здивовані й отетерілі, закидають йому на те позаочі нерозуміюче: «Коли багатств для себе не бере, То як для нас їх відвоює в інших?». Ця проклята дилема всепланетарна і своїми витоками сягає сивої давнини людської цивілізації. Ця дилема завжди актуальна, інакше не сказав би Павлюк віщих і гірких слів: «Холуя і раба у собі я із коренем вирву, А дитяче й невинне в мені ви самі уб´єте».Либонь, Ігор Павлюк і не був би Ігорем Павлюком, якби не пам´ятав, звідки він родом і хто він - не за паспортом, а за більш значимим документом, ім´я якому - історична свідомість. Тому й не випадково то тут, то там у його віршах з´являється велична тінь Перуна. Нині багато хто - з віруючих і атеїстів - зі зневажливою посмішкою сприймає діяння і олімпійських, і язичницьких численних богів, не замислюючись над тим, що в такий легендарний спосіб упаковано відлуння знань попередніх цивілізацій про існування в космічному безмірі, крім нашого, сили силенної інших Всесвітів, ніби бульбашок у крижаній брилі. Й Ігор Павлюк, згадуючи Перуна, наче застерігає нас від небезпечного безпам´ятства: «Нема його, бо крил у нас нема...» Це не прямолінійність, а крик душі. Та хто й коли, нехтуючи духовними скарбами своїх пращурів ставав привабливішим, гармонічнішим, оригінальнішим? Ніхто! Не на повернення до віри предків натякає нам Павлюк, а на те, щоб ми знічев´я не порвали нитку Аріадни й остаточно не заблукали в лабіринтах безпросвітної збайдужілості, що дорівнює злочину проти себе самого. Бо зрештою чого б ото поет звертався до образу Христа? Але й це звернення - не засліплена фанатичність чи пак данина моді, а вистражданий дійсністю пошук, сповнений болісних розміркувань про трагічну фатальність людської долі, адже "цвяхи цвіли із долонь" Христа саме тому, що "він був тесля"! Тобто щастя і горе кожного індивіда органічно випливає із закладеного і його генах незнищенного прагнення до оволодіння первісною Істиною в останній її інстанції, що зазвичай відбувається шляхом самопожертви. Така ото ціна кожній дрібниці у взаєминах порядної особистості із бездуховним довкіллям двоногих.Як я вже зазначив, Ігор Павлюк вельми вибагливий до слова. Додам - і до форми. Вона і нього класична. І тут принагідно хочу поділитися своїм враженням від нещодавно почутого по київському радіо інтерв´ю з молодесенькою поетесою. Прізвища її я не запам´ятав, та від цього, думаю, ніхто нічого не втратить. Так от, на запитання, як вона ставиться до експериментаторства, зокрема в поезії, відповіла категорично - це для неї чуже, незрозуміле, а значить - непотрібне. А я впевнений, що максималізм тут шкідливий, як у свій час і компартійне опікунство літературним процесом. Ось у нашому селі люди п´ють воду з різних колодязів і криниць, і всюди вона різна на смак. Одні хвалять ту, другі - іншу. І ніхто достеменно не знає, яка ж краща. Та к і в поезії існує багато джерел. Яке з них цілюще, вибирати вам, читачі, керуючись обов´язково прадавньою мудрістю - не плювати в сусіднє. Річ же не у формі, а в її внутрішній суті. І веду це до того, що Ігорю Павлюку, попри те - подобається кому це чи ні, як видно з його книги «Лірика», класичний стиль письма не заважає бути своєрідним новатором, тобто першовідкривачем найпотаємніших порухів душі.Акумулюючи увагу на деталях, Павлюк кількома штрихами добивається від слова найбільшого коефіцієнту корисної дії. Наведу для прикладу ряд зорових та асоціативних образів із його доробку: «І спав старенький песик на руках Маленького плаксивого вандала», «Той, хто до себе доріс, Перед Всевишнім чистий», «А я тулюся до Батьківщини, бо мами не маю»», «Могили предків миються дощами», «І колише ще нова колиска Спогади рожево-голубі», «Світ полюбиш - себе погубиш, І зі свічкою не знайти», - Шепчуть клени зелено чубі, На яких вже ростуть хрести...».Читати Павлюка цікаво. Він складний, але не штучно ускладнений. Він і не підлаштовується, як дехто, під певний рівень певної публіки, не розраховує на ефектні епігонські блискітки заради гучних овацій. Бо для нього «Бути Божим - значить Нічиїм». Бо він сповідує серйозну літературу, а до розуміння серйозної літератури читач мусить підніматися самотужки, якщо він має бажання бути кращим, ніж є насправді, а не корчити гримасу всезнайки, коли аж нічогісінько не патраєш у прочитаному. Тож варто набратися мужності, щоб докопатися до суті, заздалегідь або попутно збагачуючи власний інтелект необхідними знаннями з енциклопедії життя. На жаль, таких донкіхотів нині обмаль. То, мабуть, саме про лінивих до розумової роботи Ігор Павлюк говорить у вірші «На полині настояний туман...»:Лиш тим не сумно, в кого ще немаВітчизни і неправди за собою.Вони бояться вмерти, я - чекатьПостійно смерті в стані золотомуІ пити воду з листям зі струмкаІз котеням, що вигнали із дому.І там же найтрепетнішим тембром синівської совісті:...я тільки-но родивсь.А вже мені даровано Вітчизну...Боюсь боятись братових дітей,Боюся не боятись болю й крові.Померти за ідею - то святе,Та я б волів померти за діброву.Оце все, разом узяте, й дає мені моральну підставу назвати Ігоря Павлюка поетом винятково кришталевої людяності. Для нього творити - не райська царина комфортності. Навпаки. Творити - то значить почуватися вічно розп´ятим на Голгофському хресті вселюдської гріховності, - на хресті, забризканому власною кров‘ю.Ми поголовно переймаємося земними негараздами, які, з погляду Біблії, марнота марнот. Ошукуємо одне одного, завдаємо одне одному непоправних страждань, захоплюємось псевдогероями, хизуємося власною нікчемністю, потопаємо в безконечних міжусобицях, ганяймося з висолопленим язиком за примарною славою. І вгору глянути нема коли. А дивитися в небо конче потрібно - і чим частіше, тим краще для нас, для нашого самовдосконалення, а відтак і розв´язання створених нами ж пекучих проблем буття. І тоді разом із Павлюком ми побачимо:В галактиці, де й «зорі, наче сіль»,Які смішні й трагічні пілігрими...Пишучи ці побіжні нотатки, я не ставив перед собою за мету дати всебічний аналіз творчості поета, наколупати якихось стилістичних недоречностей. Я просто хочу поділитися з вами, шановні читачі, своєю радістю - радістю зустрічі з новим для мене іменем. Та й, користуючись нагодою, сердечно подякувати Ігорю Павлюку за ті зворушливі почуття, які викликала в мене його міцна й соковита талановитістю книга.*Всі цитати взяті з книги Ігоря Павлюка "Лірика", випущеної 2008 р. Львівським видавництвом "Сполом". http://mspu.org.ua/recense/5531-poyetessa-vedomaya-rukoj-tvorca.html Николай Евдокимов Поэтесса, ведомая рукой Творца Рецензии Редактор Thu, 02 Feb 2012 11:48:27 +0200 Поэтесса, ведомая рукой ТворцаДревние греки справедливо утверждали, что сама женщина – это поэзия жизни, которую одною бывает жизнь красна. Вдвойне красива жизнь, если ее воспевает женщина – поэт. Она как бы дарит всем нам букет душевного цветения: // Запросилась душа на свободу // Птицей солнечной хочет лететь, // Не страшаясь ни какой непогоды, // Цветью радуги сердце обнять.Эти легкие, крылатые строки из воздушного стихотворения «Счастья окно» принадлежит несравненной поэтессе Лидии Ивановне Лазор, ведомой на Поэтический Олимп рукой Всевышнего Творца: // И парит в неизведанной дали, // Раскрывая в мир счастья окно, - // Сбросив в бездну тоску и печали, // И вкусив небосвода вино. Что за прелесть полета образной мысли, которая мгновенно погружается в бездну тоски и печали и тут же возносится на небосвод и дух захватывает от внезапного вознесения!? Так может писать только женщина, осознавая себя источником сладостной мечты, соцветием святых желаний и образом яркой красоты.Женщина в стихах Лидии Ивановны всегда подарок благословенной природы: // Тебя природа наградила. // Дала исток тебе тепла, // И первозданность подарила, // И вечный мир в тебя внесла. // Ты есть сосуд благоуханный, источник сладостной мечты, // В тебе соцветие желаний и образ яркой красоты.Вновь и вновь перечитывая крылатые строки стихов Л. Лазор, всякий раз поражаешься, ну как из сельской босоногой девчонки, выросшей на берегах Волги в полуголодные послевоенные годы, получилась знаменитая сегодня от Днепра и Волги до Енисея замечательная поэтесса?! Очевидно, что вел ее по стезе творчества и в годы поиска своего места на необъятных просторах огромной некогда страны, как бы строящей светлое и прекрасное будущее, и в годы выбора необычной для будущей поэтессы профессии – юриста, Всевышний Вседержатель. Он вершитель наших судеб. Но без труда в поте лица судьба вянет.Мне, в прошлом журналисту, не с руки слишком распространяться в разборе стихотворений Лидии Лазор; вопрос обширный и требует, на мой взгляд, специального литературного образования, навыков рецензирования произведений поэта как прошедших эпох так и пишущих стихи сегодня – на перломе двух эпох, двух общественно-политических формаций, связавших нас непрекращающейся борьбой за средства производства, собственность и принципы распределения народных достояний и материальных благ. Есть поэты, которые, побывав в Киеве на площади Незалежності во время «оранжевой революции», как попугаи, зациклились на так называемой национальной идее, и с утра до вечера слагают стихи правильные по форме и совершенно пустые по идее, если иметь в виду не их личные блага – стремление к наградам – орденам и медалям, а также к выступлениям пред совершенно равнодушной аудиторией, которой чужды и националистическая идея с ее героями-фашистами и которая возносится горе-поэтами «оранжевого» цвета выше всех мировых идей.Л. Лазор советует таким: Хочешь мудрым казаться?Нос по ветру держи,Сумей с лестью обняться – Строчки ею пиши…Хочешь к власти пробраться?Мешки денег иметь,С честью можешь распрощаться – В тебе смолкнет Орфей…И рядом с такими «мудрецами» возвышаются поэты, произведения которых обстоятельства их жизни сообщают тот или другой характер, но на их творческий талант они не имеют никакого влияния: это художники от природы, талант которым дан Творцом. Это Он ведет их по житейской стези. Это Он помогает им властвовать над обстоятельствами, общими внешними формами, свойственными их веку и их народу, воспевают идеи, общие всем векам и всем народам. О чем, к примеру, поет душа Лидии Лазор?! О вечных и непреходящих истинах: о вере в Господа Бога, о Родине – том месте, где родилась и выросла, о Родине – новой стране Украине, связанной с поэтессой неразрывностью судеб, о вечном и преходящем для любого здравомыслящего человека – любви к тем, кто подарил нам жизнь, кто вынянчил и выкормил нас хлебом, не раз политого потом и кровью – своим родителям, отцу и матери. Прочтите ее стихи «Мама», «Папа», «Село детства», «Дружба» и другие и вы, дорогой читатель окунетесь в безбрежное всепоглощающее чувство дочерней благодарности родным и близким:А мама с нежностью обнимет,Рассказ приемлет всей душой,С него печали сердцем снимет,Укрыв невзгодушку собой.Но мама не только оберегает то невзгод, она сердечный наставник и советник:И скажет: «Горюшко стучится,Чтоб наши доли волновать,Но вот любви оно боится,Умей по жизни с ней шагать…»Материнский совет пал на благодатную почву высокой души поэтессы. На крыльях любви она воспарила над миром. Его она видит не в оранжевом свете, а во всех грехах ХХI века.Часто, очень часто дочери не внемлют советам матерей и в двадцать лет увядают от заграничной сигареты, наркотиков и блуда:Мать к блуднице в слезах припалаИ просит горестной помочь,Напрасно к совести взывала – погибла в блуде ее дочь «Блуд».Настала полоса бездуховности, кичливости, самовосхваления и безудержной попсы: // Полоса попсы настала, // Люди думать не хотят, // С пяти слов, одной октавы // Слушать песенки хотят. // И хохочут от услады, // Пустословие кричат, // И угарностью бравады // Ад безумия вершат.Душа поэтессы не желает мириться с миром насилия и фашистским разгулом, унесшим в раннем детстве, в годы Великой Отечественной войны ее любимого отца:Мне слово «папа» как чужое,Сплошная боль разлита в нем,Но как хотелось, чтоб родноеЗвучало в сердце бы моем…И «папа» громко, всей душою,С любовью сладостно сказать,Не на портрете быть родною,А принародно с тобою встать… «Папа».Встать там, где // И дом, березкою согретый, // Трава, роскошностью своей, // Садок, соловушкой воспетый, // И Волга в россыпи огней.. – это земля родная для поэтессы, это ее родимый край: // Хочу припасть к тебе душою, // Земля моя, родимый край! // Всем сердцем быть тебе родною - // Меня ты, Русь, не забывай!Русь из покон веков не забывает своих славных сынов и дочерей и Покровом Святой Богородицы укрывает всех, кто устремляет свой взор, как это сделал в свое славное время храбрый гетман Украины Богдан Хмельницкий. И у Лидии Лазор как и у предводителя Запорожского казачества две Родины: Россия и Украина. // Слався, рідна Україно! – вдохновенно восклицает поэтесса и продолжает // Дзвони, Вітчизно ти натхненням, //До щастя душеньку неси, //Рви грони радості горінням, // В країні величчю живи! // Слався, рідна Україна! // І мужній, міцній в роках! Духом святості ти сильна // Слався доблістю в віках!Эти слова своеобразного гимна свободной Украины. И если когда-нибудь возникнет потребность у ее народа в новом гимне – он уже написан незаурядной поэтессой, современным ученым, женщиной мира, и любви, стпень за ступенью постигающей Благодать Божью: // В Бога не верят те кто недалекий // Или смутьян, душою безокий, // Коль не увидел земли благодать / И чудо, что может Всесущий давать… В поэтическом восторге Лидия Лазор раскрывается полно и зримо и о своей поэтической душе рассказывает откровенно и призывно: и как ввысь она попасть стремится, где реет Божья благодать, и как там в счастье утопает, не зная тяжести оков, в молитвах дня благоухает, познав роскошность Божьих слов. Познав Света Вечность, поэтесса уверенно идет земной стезей, радуя своих многочисленных поклонников, сотрудников по далевскому университету, коллег-юристов во многих странах СНГ и дальнего Зарубежья. Ведомая рукой Всевышнего творца, Лидия Лазор всемерно вселяет в наши сердца Веру, Надежду, Любовь.На днях вышла новая 26-ая по счету объемная книга изящных поэтических произведений доктора юридических наук, профессора, декана юридического факультета Восточноукраинского национального университета им. В. Даля видного ученого Украины Л.И. Лазор «Пути милосердия», в которой представлены глубокие по философско-религиозной идее две поэмы на актуальные для нашего бытия и времени темы: о необходимости возвышения наших душ и сердец на примере служения Господу богу Великих чудотворцев Серафима Саровского и Афанасия Патриарха Константинопольского, проявивших стойкость в труднейших житейских обстоятельствах, оставвшихся с несокрушимой Верой в благодать Всевышнего.Поэтесса мастерски показала, что только при условии глубочайшей веры в Его милосердие, Величие и прощение, Его святое покровительство и наставление смертных на путь служения Истине Серафим Саровский и Афанасий Константинопольский – эти два неутомимых в делах Господних православных деятеля обрели Божью Благодать и своими чудотворными деяниями проложили тропы к Господу Богу многим страждущим людям, их душам и сердцам. Это общее, что объединяет поэмы.Впервые Лидия Ивановна обратилась к образу Родительницы сына Господа Бога – Иисуса Христа Богородице и посвятила ей целый раздел в книге. Третья поэма посвящена светской жизни и «носит привлекательное название» – «Поэма о студенческой любви». Она полна света и восторга в тех ее местах, где речь идет о бескорыстии, глубоком любовном влечении юных девчат и ребят и полна ненависти к обману, похоти и пороку. Оканчивается поэма как во всех добротных пьесах о молодом поколении желанной свадьбой:Кричат им «Горько» как ведется,И славят Господа Творца, Им путь венчаньем улыбнется,В котором глубина венца…Впервые в новой книге Лидия Ивановна обратилась к жанру четверостиший на все случаи жизни. «Изюминки» – так назван следующий раздел издания. Они объединены единой идеей – нескрываемой любовью поэтессы к народной мудрой изюминке – присказке с бойким напевом : // «Стих лазурностью сверкает // Лучезарностью блестит // Нежно сердце обнимает, / В нем времен звезда горит»Верной осталась Лидия Ивановна и своему шутливому жанру – шаржу на коллег по Далевскому университету, друзей, близких и родных людей. В новой книге – новые «герои» от профессоров, доцентов до внука поэтессы - студента. Чтобы насладиться всей прелестью стихов всех жанров книги, надо ее прочесть в оригинале. Тогда читатель вместе с нами, несомненно убедится, что луганская поэтесса Л.И. Лазор свято чтит великую славянскую культуру и Православную Церковь.Николай Евдокимов член Национального союза журналистов Украины, доктор исторических наук. http://mspu.org.ua/recense/5524-pravo-na-istinu.html Дмитрий КАРАЛИС Право на истину http://www.lgz.ru/article/18190/ Рецензии Редактор Wed, 01 Feb 2012 20:38:51 +0200 Право на истинуКНИЖНЫЙ РЯДМихаил Веллер. Энергоэволюционизм. – М.: Астрель, 2011. – 544 с. – 4000 экз.Чтобы сформулировать свои идеи и объяснить публике, что же такое энергоэволюционизм, Михаилу Веллеру понадобилось тридцать лет, десяток всё более объёмистых публикаций и пятьсот страниц книжного текста.Как и положено философам, Веллер продолжает там, где закончили великие предшественники. Обозрев учения прошлого и настоящего, Веллер подводит читателя к простенькому вопросу: «Дружок, а ты знаешь, зачем живёшь?» Причём именно так, с ласковой интонацией взрослого дяди, обратившегося к шалуну, или с зощенковской простотой автор подчас ведёт беседу со своими читателями, которые уже называют себя в Сети веллерианцами.Вот, например, об истинных причинах запрета на ядерные испытания, последовавшие вскоре после испытания водородной бомбы над Новой Землёй, когда термоядерная реакция, как выясняется, долго не хотела успокаиваться, огненная сфера не гасла, и «зелёные генералы плачуще материли учёных»: «Вот на этом чуть не кончилась наша с вами история. Весь водород атмосферы и океана был бы превращён в огненную плазму и гелий в остатке – а заодно выгорела бы вся органика на Земле, уж это ясно, была бы спёкшаяся поверхность каменного шара. Примерно так. Уж будьте спокойны».Это к вопросу о деятельности человека на планете Земля.И чуть раньше: «…человек думает, будто он хочет счастья, а на самом деле выходит, что он угробит весь свой мир – в самом буквальном смысле».Философия Веллера в нарочито разговорной и даже интимной форме отвечает на вечные вопросы: для чего живёт человек и как создан мир? А на меньшее автор не согласен.Сам он считает философом лишь того, кто создал собственную теорию мироздания и места человека в нём. Он вообще категоричен в своих суждениях – и в жизни, и в этом сочинении.В книге Веллера нет господина-товарища Маркса, чьи открытия в области общественных интересов сильно изменили очертания мира в начале ХХ столетия, да и сейчас держат население планеты в сильном напряжении. Почему? Тут я могу лишь развести руками: основоположник марксизма не единственный крупный организатор мировой истории, о котором автор предпочитает не упоминать. В книге нет, например, того, чьё имя не принято упоминать всуе. С одной стороны, это хорошо: одна из десяти заповедей соблюдена. С другой – плохо: бесспорные для многих людей ответы на вопросы о смысле жизни без фундамента веры теряют смысл, а известные грехи вроде гордыни или стяжательства по факту называются в качестве движущих сил человечества. И Бернард Шоу со своим клеймом: «Суть богатства – бесполезность» отдыхает. Как, впрочем, и огромная часть человечества, разделяющая принцип «Есть вещи поважнее, чем деньги». Веллер в своих ощущениях, наверное, прав, но идеалистам должно быть обидно.Энергоэволюционизм можно даже разрезать на карточки, перемешать полученное в корзине и читать, вытаскивая, вразнобой. Будет тоже интересно. И логика теории сохранится.«Так вот, кроме шуток. Если суть существования Вселенной – это энергоэволюция, если суть энергоэволюции – это превращение энергии из энергии чистого вида во всё более сложные материальные структуры, то сущность человека во Вселенной – это структуризатор». Таков основной авторский посыл, его видение мира. Веллер полагает, что человек руководствуется стремлением к максимальным ощущениям, а через них – к максимальным действиям, и тем самым выполняет свою природную функцию – переделывать мир.Внедрение своих сложных и небесспорных идей? А почему бы и нет? Не оставлять же право на истину исключительно кафедральным философам.Дмитрий КАРАЛИС http://mspu.org.ua/recense/5520-ob-odnom-sbornike-krymchan.html В Симферополе есть литературное объединение “Мы”. В нём молодые люди не только читают друг другу стихи. Но – издают книги, объединив свои и спонсорские капиталы. 30 авторов предложили читателю творения на разный вкус и уровень. Сплошная этакая поэтическая горячечность. От робкого поиска у самых юных авторов и до прочнейших футруо-инсталяционных вывертонов сложившихся мэтров. Пишу без избыточной иронии. Опираясь только на субъективное ощущение текстов. Рецензии Apalkow Wed, 01 Feb 2012 11:12:03 +0200 Сборник стихов “Вселенная поэзии”, 112 стр. Симферополь, 2004В Симферополе есть литературное объединение “Мы”. В нём молодые люди не только читают друг другу стихи. Но – издают книги, объединив свои и спонсорские капиталы. 30 авторов предложили читателю творения на разный вкус и уровень. Сплошная этакая поэтическая горячечность. От робкого поиска у самых юных авторов и до прочнейших футруо-инсталяционных вывертонов сложившихся мэтров. Пишу без избыточной иронии. Опираясь только на субъективное ощущение текстов.“Бродят по улицам тени безумно влюблённых,/Бродят, когда безмятежно влюблённые спят” – делится наблюдениями, так и просящимися на музыку или на психоаналитические происки, 26-летняя Марина Алексеева. А вот, старшая на год Виктория Анфимова делится откровенностью, свойственным многим из нас чувств: “Разобью свои старые чашки,/Не пойду к надоевшим знакомым…”, причём даёт тут же, мимоходом, оценку своему творчеству: “Все стихи мои просто бумажки…” В её текстах прочитывается двойной характер: прямота чувств и добротное знакомство с традицией российского стихосложения, в лабиринтах которого, она хорошо ориентируется. Кондоминируется, если так можно выразиться, с Викторией и поэт в стиле “новой волны” Дмитрий Бабий: “Как часто поэты понятье “любовь”/Образностью объять пытаются./Плюются совокупностями слов,/ Пучатся, страдают, стараются”. Эк, его! Чувствуется, как говорится, определённый интерес к прекрасному… А вот, уважаемая мной, Евгения Баранова в этот раз даже не пытается “взять с разлёта планку”. Какую, с какого ещё разлёта? Не надо так, Женя! Вы еще молоды, поберегите себя! И ваш поэтический голос действительно обладает некоторой индивидуальностью. Но причем тут летания с двойными смыслами: “…он весь во мне, как долгожданный стих”. Оно понятно, о стихах нужно думать. Нужно их выдумывать. Производить в процессе мышления и чувств. И, желательно, как советовал Незнайке поэт Цветик, чтобы был смысл и рифма. А ещё хорошо бы доброты… Но, времена меняют приоритеты… Откровение Егора Белоусова: “Ненависть – вот настоящее счастье”. Это он монументально наваял по собственному признанию “В потоке истерий тихонечко воя…” А между тем, Егор действительный член и Малой Академии Наук, и Малой Академии Искусств и Народных Ремёсел по секциям литературного творчества. Стало быть, я не сумел разглядеть как это он “ О поручни взглядов стачивал ногти./ По самые локти…” Извиняюсь, тогда, ой!“Мы – дети сказочных лесов, /Крылатой рифмы дилетанты, / Заложники нелепых слов…” – эстетствует студент исторического факультета ТНУ Александр Бурсов. “Скучно поэту. Хотел бы он стать / Отблеском луны в стакане портвейна…” – А зачем? – спросит читатель.“Чтобы не ведать о собственном смысле, / Чтобы хоть раз быть в порядке вещей…” Это – вещь в себе. Хорошо всё-таки быть поэтом именно в Крыму. Друзья мои, айда поближе к Планерскому! Ах, пардон, в Новый Свет. Там и вино дешевле, и подделки меньше. Татьяна Бурсова, развесив “Большое число публикаций стихотворений и прозы в Интернете” как “постоянный участник сетевых литературных конкурсов, форумов и чатов” замечательно “мучила “мышку”, / С клавиш буквы смывала слезами / И экран целовала глазами, / И заглядывала под крышку…” И что же из того вышло? Признание: “Стихи мы писали от скуки…/ Мы просто устали…”. Татьяна, отдохните. Вместе с Александром. Служенье муз не терпит перманентного общения с компьютером. Ощущение чуждости и скрытой угрозы вируса не умиротворствует вашей пылкой радикальности. И не надо резать вен девушке, за то, что “влюбилась по нэту”. Пожалейте её. Но, впрочем, я, как и Марина Ветрова, понимаю что “…очень трудно тем, кто остаётся верен/ Таким словам, как Верность и Любовь”. Особенно трудно и страшно в садо-мазо-инфернальности бытия, увиденного Владимиром Гвановским: “По земле ползали стаи чёрных ворон, / В деревне бабы пшеницу сеяли, / В столице люди падали из окон…” Очень даже верится, что от такой визо-шизографии тот же автор признаётся: “ … молился, куря сигарету, / Молился, не веря, как пьяный, в бреду”. Каково! Владимир, позвольте совет: не молитесь с сигаретой. И не закусывайте на ночь сырыми помидорами. Благодарю за внимание! А вот Евгений Грудницкий и не молится. И не курит в своих текстах. И собственно, особо не переймається проблемой бреда: “Плевать – говорит он, – Поэту на размеры, формы…” А что касается там разных критиков, так: “Критиков – долой!” Всё ясно. Ему тоже пора. Поближе к коктебельским виноградникам. Ибо витийствует высоким штилем: “Меня преследует хрусталь, / Вино и серебро созвездий…” Можно с собой прихватить “мыслепальцевого” Басё Алексея Живкова с его хокой: “Толстая муха замёрзла, / о чем-то молчаливо жужжа: мысль осенила”. Тут уж... Ни убавить, ни прибавить. Верится, что после пятой, седьмой и десятой, осенят и другие подобно-великие мысли. Полагаю что Александр Моргун, как бард, будет в их компании не лишним: “Бананы кушаем мы реже, / Всё больше – водку – от тоски”. Помогите товарищу поберечь печень. А равно и Савелию Па, стремящемуся к поиску новых форм, обрести их. Но пусть оставит невинные цифры в покое. Как их не пиши, в столбики или в линии – они всегда будут арабскими. “Хрень припаяем / и /пусть канителится” – маяковствует ещё один формотворец с замечательной фамилией Попелыш-Росочинский. И чешет в хвост и гриву такие ямбические амфибрахии: “Солнцами зарится зарево хреново/ Жутями ржет суета жабодавная…” Да, уж! Настоящий футурологан. А вот непризнанный гений Николай Ширяев: “Взяли в рай большого грешника –/ Бо любил он Богородицу”. Ассоциативный ряд можно продолжить – пустили козла в капусту. А чё: “глоток зеленого абсента –/ И ты в заоблачной нирване”. Смело в Коктебель! Родившейся в Евпатории Надежде Корабленко, ехать туда незачем. У неё получаются хорошие стихи и без допинга: “Моя мечта / шла по проводам / и смеялась ударами тока”. Приятное-таки впечатление оставляют и строки Елены Коробкиной: “Крымская Муза – страшна, / Но – как есть”.Впрочем, к морю нужно ехать всем! Особенно летом. Там масса литературных конкурсов. Стало быть, и масса номинаций. Масса шансов засветиться, зауслышаться и заувидеться. Но, некоторым и тут должно подсказать сердце… Как Елене Кошелевой: “Забудь! Забудь! Забудь!” А она ему: “Хочу, покуда можно”. Смелость, как известно, города берёт, не то, что редакторскую неприступность. Кстати, о редакторе-составителе… Марина Матвеева… Я печатал её стихи в “СЧ”. Они мне нравятся. Как нравятся и опубликованные на страницах рассматриваемого сборника. Правда, не все. Составлять сборник поэзии – не составлять добавочный поезд Москва-Феодосия… Это там может запросто не быть вагона-ресторана, билетов в обратную сторону, не высаженных левых пассажиров… Но, служенье муз, дорогая Марина – твой третий глаз. Художник, всегда пишет о главном в жизни человека. И задача литературы, – замечал Юрий Казаков, – изображать именно душевные движения человека, причём главные, а не второстепенные. И твой глас – не глас вопиющего в пустыне. Но – оберег! “Замок…/ Маленький – и большой”. И тебе же видно, что у некоторых соавторов “…комната пуста./ В ней ни души…” Однако каким-то удивительным образом сборник производит впечатление! Возможно, что именно это подавляющее насыщение его авторами разной высоты параэлектронного полёта, захватывает. Удачны стихи Оксаны Михалевой, Людмилы Монастырской, (хотя и у неё случается, что “тень рыдает у порога”), Дарьи Ревиной, Селены, Елены Стояновой. Исключительно экспрессивное звучание молодых подобно водовороту Мальстрима затягивает. И речь идёт не только о движении в стадии покоя, когда читаешь на ночь глядя, но и в проявлениях вот этой критики. Ведь именно она, родимая, скрывает за собой и под собой элемент отрицания отрицания. Ибо многие эстетические идеалы отметаются каждым новым временным отрезком. Или, по крайней мере, ставятся под сомнение. И кто знает, что день грядущий нам готовит? Поживём-почитаем! http://mspu.org.ua/recense/5513-yenciklopediya-porokov.html Владимир Шпаков Энциклопедия пороков О романе Платона Беседина «Книга Греха» Рецензии Редактор Tue, 31 Jan 2012 06:52:59 +0200 Энциклопедия пороков. О романе Платона Беседина «Книга Греха» Каждый ищет себя в жизни по-своему. Большинство идет проторенным путем: получает образование, делает карьеру, заводит детей, ставит их на ноги и т.п. Но есть и другие, кто отрицает среднестатистический стандарт, выстраивая свою жизнь совершенно иначе. Именно таков главный герой романа Платона Беседина Даниил Грехов. Этот молодой человек из нормальной семьи, с нормальным воспитанием, с филологическим образованием имеет все шансы вписаться в стандарты жизни, приняв ее общепринятые стереотипы и, как положено, добиться успеха. Только принимать их ему вовсе не хочется, а хочется совсем другого. Чего? Это проясняется по ходу повествования, которое начинается с пролога, где героя зверски истязают в милиции, вменяя в вину некие грехи, о которых мы пока ничего не знаем. «Путь греха» героя с говорящей фамилией Грехов будет замысловат и извилист, но следить за ним (пусть и содрогаясь время от времени) читателю будет интересно. В начале повествования герой появляется на собрании некой «семьи», куда его пригласила знакомая. По сути, это что-то типа секты, члены которой должны пройти «инициацию», а именно: привить загадочный «вирус Кали» (носители коего и есть члены «семьи») посторонним людям. Грехов соглашается, но в последний момент хитрит и увиливает от гнусной миссии, навязанной новыми знакомыми. В это же время он знакомится с молодыми женщинами Ниной и Инной, которые в дальнейшем сыграют весьма серьезную роль в жизни героя. Еще одно его увлечение связано с националистами, он входит в их группу и даже принимает участие в акциях. Одна из акций – зверское избиение азербайджанской семьи, когда приятели Грехова переходят все грани добра и зла, так что герой опять дает слабину и даже пытается вступиться за избиваемых. И далее он будет настойчиво двигаться в темноту, одновременно пытаясь отпрянуть, пугаясь ада, в который его почему-то неудержимо тянет. Почему тянет? Причина, как представляется – внутренняя пустота, которую хочется хоть чем-то заполнить. Похеривший образование, Грехов работает грузчиком, постоянно пьет, но этого мало, ему нужны ощущения все боле острые, и он их таки находит. Одна из новых знакомых, к примеру, получает сексуальное удовлетворение, отхватывая члены у трупов (одна из таких сцен разворачивается в морге). Другая новая знакомая просит вырезать ей клитор, просьбу выполняют, причем сцена разворачивается, опять же, на глазах Грехова. Книгу Платона Беседина с полным правом можно назвать энциклопедией пороков, и автор¸ выбравший название «Книга Греха», скорее всего, с этим бы согласился. Героя он выбрал, правда, не совсем конченого. Да, Грехов, что называется, не без греха, он якшается с откровенными отморозками и сам порой становится таковым. Его связи с женщинами случайны и исполнены истерики и садо-мазо-комплексов. Его отношения с друзьями (если их можно счесть таковыми) лишены теплоты и ответственности, это, скорее, отношения членов звериной стаи. Он способен вобрать в себя все «язвы» современной жизни и предъявить их остальному человечеству, мол, вот вам, любуйтесь! Но… Что-то в нем все-таки остается такое, что мешает перейти последнюю черту. Вопреки культивированию пороков Даниил Грехов страдает. Это погруженное в «грехи» существо, как ни странно, в глубине души не приемлет такую жизнь, отрицает ее, порой даже, если угодно, протестует против мерзости, насилия и извращений. Недаром в команде грузчиков, прожженных циников, ему дали прозвище «Достоевский», иначе говоря: рефлектирующий интеллигент, чья душа не мертва, а просто изуродована. Вот почему Грехов вступается за ту самую кавказскую семью, получая по полной теперь уже от своих дружков. И из сообщества грузчиков его изгоняет начальник, потому что «Достоевским» там нет места. «Я люблю их, - размышляет Грехов о своей родне, - но это лишь догмы моего воспитания. Так надо - любить их. Проблема в том, что моя любовь основана на обязательствах. Однажды, дай Бог, я смогу полюбить их сердцем, душой, а не прописными истинами в своей голове. Однажды я стану человеком. Ради этого стоит жить». Эта двойственность Грехова, распад его сознания на светлую и темную половину, с одной стороны, подстегивает интерес к герою, с другой – оставляет какую-то надежду. Насколько герой и все эти коллизии оригинальны? Если вспомнить известных зарубежных певцов порока, от Бодлера до Чарльза Буковски, да еще присовокупить сюда соотечественников типа Сорокина, то может показаться, что автор повторяет уже когда-то написанное. Однако это заключение будет ошибочным. Да, Платон Беседин в определенной мере вписывается в эту традицию (а это уже традиция, причем с подлинными классиками направления), то окажется, что у него свой, отличный от «хора» голос. К примеру, в отличие от того же Владимира Сорокина, который превращает каннибализм и некрофилию в филологическую забаву, этот автор пишет о страшных сторонах жизни всерьез, с содроганием, и его герой все это чувствует на своей шкуре, платит кровью, не обманывая читателя «клюквенным соком». Одной из особенностей романа является внедрение в текст медицинской терминологии. «Я видел женщину с кистой почек, похожих на гнойные грозди винограда. Видел человека с вырезанной двенадцатиперстной кишкой, который был не в силах контролировать собственную дефекацию. Человека в последней стадии рака кожи с лицом похожим на забродившую компостерную яму и надписью на двери своего дома «прокажённый, убирайся». Таким людям проще применить эвтаназию». Или вот: «В состав пива входят соли тяжёлых металлов, вызывающие изменения в эндокринной системе. При злоупотреблении пивом наблюдается жировое перерождении семенных канальцев и разрастание соединительной ткани в паренхиме яичек. У пивных алкоголиков печень не в состоянии расщеплять эстроген, что приводит к атрофии половых желез».Эта информация намеренно суха, такое ощущение, что автор цитирует медицинский справочник. Но впечатление, как ни удивительно, остается вполне художественное, поскольку это входит в авторскую задачу – показать механистичность нашего мира, где люди похожи на машины. В машине снашивается коленвал, барахлит коробка передач, чихает глушитель, и глядь – уже пора на свалку. Вот и люди (в глазах Грехова) тут такие же машины, которые медленно, но верно продвигаются на кладбище. Это один из приемов письма Платона Беседина. Столь навязчивый физиологизм – способ гиперболизации. И коллекционирование извращений – такое же преувеличение. Все мы чувствуем примерный баланс добра и зла в нашем мире, и понимаем, что нас окружают (по счастью) не одни лишь уроды и подонки. Преобладание мрачных (или вовсе чудовищных) деталей в прозе Беседина преднамеренно, автор сознательно использует такой прием. Еще один прием – активное использование философского (по преимуществу) опыта человечества, что выражается в обилии цитат. Например: «Йетс писал: «Я есть бессмертная душа, заключённая в тело умирающего животного». Или: «Эммануэль Сведенборг в трактате «О небесах, о мире духов и об аде» писал: «Чьей усладой было скрытно ставить сети и строить втайне козни, те живут в норах и пещерах, и притом до того темных, что они друг друга не видят, а, сходясь по углам, друг другу нашептывают в уши». Такое обращение к уже сказанному или написанному несколько опасно для автора, пишущего оригинальное произведение, но у Платона Беседина, по счастью, все эти высказывания – к месту, они служат своеобразным интеллектуальным комментарием к тому или иному эпизоду. Вернемся, впрочем, к сюжету. Все больше запутываясь в своей безумной жизни, Грехов в конце концов решает убить женщину, которая некогда втащила его в круг «позитивных» распространителей «вируса Кали». Она знает о его особом положении, о том, что он – не носитель вируса, и всячески перетягивает его на сторону «позитивных». Поэтому решение убить для Грехова – это попытка начать новую жизнь, сохранить себя, попытка не переходить роковую черту… Однако некто совершает убийство до него (а может, и «за него»). Дальше – больше: лидер националистов предлагает Грехову убить лидера «позитивных» - Марка Шварцмана. Это предложение, от которого невозможно отказаться, (в противном случае героя самого убьют), но и здесь Грехова опережают, причем исполнитель опять остается за кадром, что создает интригу и заставляет читателя с интересом следить за развитием событий. А события по мере приближения к финалу развиваются все стремительнее. Некая медсестра заражает вирусом близкого Грехову человека, что для него шок и повод прозреть. Он решается на очередное убийство, желая отомстить одному из руководителей секты, только невидимая рука по-прежнему втыкает нож в жертву вместо него. Развязка все ставит на свои места, но раскрывать интригу мы не будем.Чем-то этот роман напоминает картины Босха, который также скрупулезно собирал на своих полотнах все грехи человеческие. Платон Беседин, похоже, тоже решил показать немалое количество оттенков черного в душах современников - с тем, чтобы достучаться до этих душ, пробить панцирь равнодушия. Автор наводит резкость на те стороны жизни, которые нормальное сознание предпочитает выводить из поля зрения – слишком они царапают. Мы живем в странном мире: казалось бы, он весь нацелен на жизнь, предлагая нам миллионы удовольствий, миллиарды товаров, триллионы развлечений и т.п. Мир призывает плодиться и размножаться, вести здоровый образ жизни, производить и потреблять, так сказать, жить самому и давать жить другим, однако… Почему-то все большее количество народонаселения не хочет откликаться на эти призывы, предпочитая уйти с торных дорог цивилизации. Причем уйти не в сторону благочиния, но в сторону разрушающего душу и тело порока. В теле нашей цивилизации медленно, но верно расширяет зону поражения некий суицидальный вирус, когда люди предпочитают заниматься самоуничтожением (зачастую вместе с уничтожением себе подобных). Вглядываться в это не очень-то приятно, но отворачиваться – просто нечестно. Владимир Шпаков http://mspu.org.ua/recense/5496-koli-dushi-vidkrite-nebo.html Петро Сорока КОЛИ ДУШІ ВІДКРИТЕ НЕБО… Рецензии Редактор Sat, 28 Jan 2012 21:34:41 +0200 КОЛИ ДУШІ ВІДКРИТЕ НЕБО… Тамара Севернюк. І що розп’яте – долюблю… – Чернівці: Букрек, 2007. –208с. Почну з непростого зізнання: деяких поглядів Тамари Севернюк я не поділяю, зокрема її ставлення до недавнього минулого, Другої світової війни тощо. Очевидно, є речі, що ставлять нас на різні полюси, в чому переконуюся, читаючи такі вірші як «З-поза далечі», «Незгасні знамена» (зрозуміло, які знамена має на увазі авторка – «кольору крові»), «Донбаські бузки» та кілька інших. Але Т.Севернюк – поетеса, до того ж, поетеса рідкісної сили, і це відтінює все інше, змушує мене з повагою ставитися до її поглядів і політичних переконань. Я остерігаюся вступати в діалог і тим більше в полеміку з ортодоксальними митцями, але мені цікаво сперечатися з талановитою, творчо обдарованою особистістю. І я, безперечно, готовий навіть в чомусь поступитися, до чогось прислухатися, в чомусь переглянути свої погляди, бо де гарантія, що моя правда правдивіша? Втім, я не хочу говорити зараз про переконання цієї жінки. Це її особиста справа. Мене цікавить її поетична продукція, бо вона високого фахового рівня, і кращі її вірші промовляють до мого серця, залишаючи в ньому щось справді глибинне і, сподіваюся, непроминально-вічне. Так сталося, що з її новою збіркою «І що розп’яте – долюблю…», в яку увійшли нові й кращі поезії різних літ, я провів увесь світловий день – від сходу сонця до заходу, – узявши її з собою на пастівник, де так багато неба, свіжого вітру і польових квітів. Може тому вона відкрилася мені по-особливому. Я почав її читати не з соціально-заангажованих віршів, а з пейзажної та інтимної лірики, і це одразу обумовило відповідний настрій, налаштувало душу на високий регістр сприйняття. Не могло не налаштувати, бо в цих віршах багато світла, музики і краси. Ще бачу, ще чую і ще ходжу. Ніщо не втрачає вроди: Ні сива земля, на якій грішу, Ні ті, що все зносять, води… Ще кров не холоне від передвість, Ніхто не кипить від люті. Ще тільки ледь-ледь нахилила віть Над плесом світанку – сутінь. І ми в її плетивах не одні, Нас в дикій минучості – двоє… І безум святковий з безчассям днів Летить за бджолиним роєм… Про таку поезію, очевидно, не варто писати, її треба читати, вбирати в себе, як чисте блакитне небо, як манливу просинь далеких небосхилів. З черешні вже цвіт облетів, Розсипавши біле сіяння. На плахтах зелених плотів Прокинулось рос вирування. І легко, і лагідно так Пробігло по білості літо. Той цвіт облетілий – як знак, Що землю крильми оповито. Мов привид чи присмак зела, Чи полум’я дух таємничий, Та білість окови зняла І стерла жахіть потойбіччя. Коли вчитуюся в кращі вірші й цикли цієї збірки, то здається мені – наближаюся до розгадки їх таємниці, знаю, як вони народжуються – з ритму, з музики, що починає звучати в серці поетеси. Це голос лісу, трави чи вітру. Потім той ритм, ту форму авторка, як медіум, наповнює словами, тобто змістом. Професіоналізм полягає в тому, щоб не налити їх пересічними і порожніми словами, щоб не зіпсувати того високого внутрішнього звучання – голосу неба. На щастя, їй це вдається, і тоді народжується музика. Падає, падає, падає іній, Протемінь кришиться В білім огні. Крізь небуття о прозорій годині Ти усміхаєшся тепло мені. Давно я зробив для себе висновок, що не варто читати те, що не збагачує мовно. З роками це відчуваєш особливо гостро. Жаль, що в молодості багато втрачено за гонитвою фактів і сюжетів. Але для того й молодість, щоб збагачуватися знаннями. Зрілий читач рокошує в стилі й багатстві мови. Такі зізнання можна знайти в багатьох письменників. Ось у Беренсона: «Я рідко читаю щось, якщо річ не справила на мене враження багатством і різноманітністю словника». Мова для Тамари Севернюк – чи не головне в неї. Вона плекає її і вдосконалює, свято береже і примножує. Іноді складається враження, що вона бере якесь особливо рідкісне і гарне слово на долоні й підносить вгору до сонця, щоб помилуватися як воно сяє, і хоче, щоб милувався з нею і читач. Розквітне сад, і зійдуть як з екрану За небових дзеркал – послання висоти: Прозорі і тонкі, мов стебла майорану, Дві тіні, два світи, єдині – я і ти… Таких прикладів можна нанизати багато. Ця книжка (а це таки справді книжка – вагома і містка своїм змістом, приваблююча дизайном, мистецьким оформленням, а не рядова віршована збірка, яких сьогодні тисячі, не «метелик», що приречений жити, як кожен метелик, день-два) тримається на трьох китах – Любові, Правді й Честі. І це визначальне в ній. А ще вона дуже світла (просвітлена) і чиста, так і хочеться сказати словами поетеси – «ні мороку, ні мли – одна ясна блакить». Лірична героїня збірки несе «чисте світло в собі», і це не просто красива фраза, це глибоко усвідомлена, виболена і виборена правда, бо це світло відчувається в кожній строфі, кожній фразі, ба навіть слові. Збудили голуби липневий ранок, Прокинулась жасминова пахтінь. Зайчатко сонця скочило на ганок, І з високості вилилася синь… Колись і я впаду чи тихо ляжу В земні обійми, лагідні, мов спів, І він мені щось дуже цінне скаже На вушко серцю – без лукавих слів. Зашелехкоче по мені колосся, І хтось почує в звуках шелестінь – Що за життя мені – не довелося, Що знав жасмин. І, певно, знає… синь. На жаль, зберегти світло без страждання в цьому світі неможливо. Чому це так, я не знаю. Вища Господня логіка мені не доступна. Але Т.Севернюк, мабуть, знає (чи просто відчуває більш гостріше мудрим і чулим жіночим серцем), бо те, що розп’яте прагне долюбити, бо дано їй високу покару – «летіти в прірву і – падати.. в небеса» Тут можна було б зробити ширший ліричний відступ і пофілософствувати на тему, що цей світ розпинає все чисте, чесне і совісне, що з Божого попусту кривда поборює правду, зло добро і так далі. Та хто з нас над цим не замислювався, не страждав від цього і не запитував Господа, чому це так, чому він не створив цей світ більш гармонійним і досконалим, чому кожному з нас треба перейти через такі випробування і проби? І ще: чому обдарованій людині так важко на цій землі, чому талант – це дар і покара одночасно, крила і власниця? Це називається доля, від якої нікуди не дітися. У такий світ ми закинуті й маємо вистояти, не надломитися, пройти до кінця. А вже там, після Великого Переходу, нам відкриються всі таємниці й отримуємо відповіді на всі наші болючі «чому?» Ми всі у світі випадкові, Закланці доль. Як «до» на нотнику любові Чи «сі-бемоль»… Ми незнищенні у провинах, Як мул на дні. Але пречисто вільноплинні У водах днів. Ми випадкові, прісно й нині, Живемо все ж – У нотах, висях, водах, плині І в слові – теж. Як нам оцінювати художні твори? Який критерій найважливіший? Поетеса переконана, що написане треба провіряти світлом Євангелії, тобто просвічувати ним, як своєрідним рентгеном, бо тільки Євангеліє – Боже і непомильне, бо людське тільки Божим і можна провірити. Тому в неї так багато посилань на Біблію, Христа, на те, «що вічним світлом падає згори». Не можна не відчути серцем, що більшість її віршів витримують цю пробу світлом неба, зливаються з ним – тому так відрадно і легко читати їх, приймати в свою душу, розкошувати в їх озонно-чистій стихії. Душа зголодніла до краю, Причинна якась, та й годі… По втратах – не заживає Хоч знає про лік Господній, Отой, що в лихій годині Сон мукам пролити вміє З глибокого триєдиння – Віра, Любов, Надія.. Скільки наговорено і написано про високе призначення літератури, а про найголовніше не сказано, яке полягає в тому, що художнє слово має сприяти становленню душі, тобто одрятуванню її для вічності. Якщо література, як і мистецтво загалом, не виконують цього завдання – гріш їм ціна. Всі ці ігри зі словом, формальні штукарства, пост- і сюр-вибрики, якими несподіваними і ошелешуючими не були б, – мертві. Безсмертна душа вимагає ненастанного піклування. І як добре, що саме це визначальне в Тамари Севернюк: Озернися! Глянь-бо: небо падає… Хоч здригнись! Впусти у душу ляк… Та німує доля нерозгадана, І куриться перетятий шлях. Ця поезія просвітлена високою життєвою мудрістю, вона лаконічна, проста тою високою досконалою простотою, що служить нам за недосяжний взірець, авторка охоче апробовує такі жанри як рубаї, хокку, танку (цикл «Зблиски»), а ще вона багата на цікаві узагальнення і афоризми: «Тяжка наука – в собі тримати те, що минуло і не збулося», «Земля прекрасна, але їй бракує любові..», «Ніколи не можеш постати в своїй країні тим, ким ти є… Доти, аж поки тебе не стане», «Коли душі відкрите небо – життя не може бути пеклом». Все, що написане в радісному піднесенні душі (хай навіть це буде щось незначне), дивним чином передається читачеві й дарує йому світле відчуття гармонії та лагідного ладу душі. Дух і настрій неодмінно передаються у слові. Ось чим обумовлюється, як на мене, неминучий успіх цієї збірки: вона несе людям світло, навіть якщо авторка пише про біль, самотність, тугу і страждання, бо, як відомо, навіть сумне мистецтво радісне в самому собі. Янголя споминань прилітає частіше Обійняти знеможену втратами душу. Теплі полиски крил осипаються в вірші Золотавим пилком безіменних окрушин. І відходять жалі, і стихає негода, Опускає мечі невідступна сторожа… Ти – в природі й в тобі – оживає природа, І кохається слово зі словом. Дай, Боже… Талант – хистка, ефемерна річ і він, зрозуміло, вимагає не тільки постійної праці, ненастанного удосконалення, але й бережливої, ніжної любові оточення. Дар слова треба берегти, як зіницю ока. Все вичерпується, все має свої межі – у таланту теж свої береги і броди. Історія світової літератури – це передусім історія понівечених і загублених обдарувань. Тих, що зберегли і примножили даний Богом хист, – одиниці. Тих, що розтратили і знищили, – десятки чи сотні. Наголошую на цьому, бо Тамара Севернюк наближається до благословенного божого віку. Позаду велике і складне життя. Але дарований їй від природи талант вона не розгубила, не розтратила на тернистих дорогах життя, а примножила невтомною і ненастанною працею, хоч доля була мало прихильна до неї («За туманом часу – Вогник пам’яті, –У прорізах долі – забуття, І живеш в цім світі, як у камері, Сам собі наглядач і суддя. Сам в собі замкнутий, Обезкрилений…Сам собою в’ярмлений на схов. І ніхто, ніщо тебе не вивільнить З вільних цих – І тим страшних – заков…»). І вже тому вона заслуговує великої шани і любові. А ось як поетеса визначає вона своє життєве і творче кредо: На плуг налягай, як ратай. На плуг, як ратай. Щоденно. Ровстань – із останніх крапель Полинного руху в генах… Ще одне з її життєвих переконань, що звучить як заклинання: І не дано Межу переступити, Під кожен крок Палюча грань – не рінь… Що б не було, А слово буде жити, Пройшовши всі безглуздя Говорінь… Що залишається від талановитої книги віршів? Що западає в пам’ять? Насамперед настрій, який повертається кожен раз, коли згадуєш прочитане. І не так важливо, чи запам’ятав кілька віршів, чи лише строфу, чи носиш в душі фразу, метафору, чи лише одне-єдине слово. Головне, щоб залишився який знак чи познак. Бо нині сотні, якщо не тисячі книг, не залишають нічого – одне холодне порожнє місце. Саме за настрій, що залишається як стан душі, я вдячний книзі «І що розп’яте – долюблю…», яку щиро раджу прочитати кожному, хто шукає справжньої високої і непроминальної поезії. Петро Сорока, м.Тернопіль. http://mspu.org.ua/recense/4430-russkie-poyety-inyx-beregov.html Анатолий КОБЕНКОВ Русские поэты иных берегов (о Р.Бухараеве и Л.Григорьевой)   Рецензии Владимир Спектор Fri, 27 Jan 2012 17:41:57 +0200 Русские поэты иных берегов Анатолий КОБЕНКОВ...Боратынский, Тютчев, Некрасов, Случевский, Анненский, Мандельштам, Пастернак, Шенгели, Хармс, Введенский, Глазков, Бродский... Яснее ясного, что все эти важные для меня поэты принадлежат России, и в первую очередь, главному для нее языку - русскому; конечно, мне и в страшном сне не приснится наш Пушкин как певец небес африканских, наш Блок - как воспеватель берегов Рейна, а наш Есенин - как поэт Персии. Однако я, как и вы, знаю: первый из них не однажды замышлял побеги в страны иные, второй испрашивал у советского правительства разрешения на выезд из эсэсэсэрии, третий - не без восторга - принял советский Туркестан за настоящую Персию и, оглянувшись на восточную строфику, воспел взоры чужеземки Шаганэ. Мы помним, что замысливший бежать из России Пушкин измучил себя упражнениями в стихосложении на французском, однако никто не знает, что обрела бы при сопутствующей ему удаче поэзия Франции, но зато всякий ведает, что Россия - даже при успешном для поэтовой задумки раскладе - своего первого поэта не потеряла бы, ибо к тому времени Пушкин уже был Пушкиным: слово его не только прозвучало, но и многое - и во многих русских - изменило. Чем были иные берега для русских поэтов: Италия - для Гоголя и Вячеслава Иванова, Франция - для Ивана Бунина и Георгия Иванова, Китай - для Валерия Перелешина и Арсения Несмелова, Америка - для Ивана Елагина и Иосифа Бродского, нынешняя Канада - для Бахыта Кенжеева? Конечно, иные берега были для всех только что названных (и не названных) спасением, в том числе и от большевистского террора, гэбэшных наездов и цензурных шпицрутенов. Что значили эти иные берега уже не для них, как российских странников или эмигрантов, а для их муз? Ровным счетом ничего, ибо ни одна из сих муз менять свое местожительство даже и не собиралась: как начали они свое ино-странное бытие на российских просторах, так на них же и остались, ибо и большой, и малой родиной для всякой порядочной музы является не город, ей внимающий или ее не переносящий, а язык, ее выкликнувший, а заодно и окрыливший. Кто будет сомневаться в том, что "Дух дышит, где хочет..."! Кто не согласиться с тем, что Духу вольготнее всего дышится в языке, в слове, так вышло, что в нашем случае - русском, так выходит, что - к нашей радости - в стихе русском. Посему и взглядываю на всех помянутых в этом монологе как на счастливчиков: сбежали, поскрылись, эмигрировали - пребывают себе на радость, будучи своими в области Духа, иностранцами - на меридиане быта... Вечно настроенному на побег русскому поэту сбежать из России не стоит труда: строка- другая и -- он, глядишь, мусульманин, строфа-другая -- и он в иудеях. Но мусульманин он - русский, иудей - русский, китаец - русский, ибо прежде всего и везде - русский поэт, ибо бежать из языка равносильно для него самоубийству - здесь, в русском слове, его родина... Все это, конечно же, наговорено затем, чтобы указать на наше родство - по Слову, а значит, и по Духу, и, само собой, по прописке - с теми поэтами, которые съезжаются на наш четвертый фестиваль поэзии, чтобы лишний раз настоять на нашем братстве: с живущей в Германии Ларисой Щиголь, с прикипевшей к Англии Лидией Григорьевой, - затем, чтобы ткнуть в счастливую общность для нас, прописанных на сибирских просторах, с русским лондонцем Равилем Бухараевым, с русским американцем Андреем Грицманом, русским парижанином, а заодно и чехом, Александром Радашкевичем, с русским иерусалимцем Семеном Гринбергом. Свои для русского слова, самые свои для русского стиха и русской поэзии, они - русские поэты иных берегов - могут примнится иностранцами только тем, кто ни слово это, ни стих этот, ни поэзию эту вообще не дорасслышат, то есть, как подсказывает Библия, исключительно безухим. Равиль Бухараев - казанский татарин, с отличием закончивший мехмат Казанского университета, сделавший нешуточные открытия в иностранной для меня области математики; однажды, по случаю заброшенный в Венгрию, он настолько подчинился ее слову, что оказался первым, кто создал на языке великого Петефи венок сонетов; русский поэт, он особо любим мусульманским миром - на его счету около десятка томов, объясняющих его воздух, в его активе несколько тысяч дивящих своим наивернейшим звучанием русских стихов; на одной из моих книжных полок, среди многих иных его сочинений, живет одна из престраннейших книг минувшего столетия - вышедшая в Лондоне с четырьмя венками сонетов, написанных Равилем на русском, татарском, английском и венгерском. Неизменно вечная муза Бухараева - русская поэтесса Лидия Григорьева - живет по иным законам: стих ее, начавший свое житие на Чукотке и в Москве, продолжившийся на Украине и в Лондоне, иной: то захлебывающийся от счастья, то заикающийся на боли, он, создаваемый во имя иной, новой музыки, глотает слова и даже фразы, чтобы разом - и его создавшей и ему внимающему - очиститься, посветлеть лицом, душою и помыслами. Живущая в Мюнхене русский поэт Лариса Щиголь, опять же, иная: ее стих глядит во все стороны жизни, не в силах проигнорировать ни день нынешний, ни день минувший - он капризен, часто не послушен расхожим ритмам, срывается то на причитание, то на возглас, отчего мнится, будто устами Ларисы говорят все сразу: и девицы родной ее Украины, и многомудрые москвички, и наивные иркутянки, к коим она имеет самое прямое отношение, ибо жизнь ее берет начало именно что в Иркутске. Андрею Грицману по силам сполна выговориться как в стихе регулярном, так и в стихе свободном, московская вольница то и дело перебиваема в нем петербургской строгостью, нью-йоркская подземка никак не заглушит его российскую тоску по несбыточному, а американские ритмы вынуждают переходить от ритма шалого к ритму неспешному: Грицман пишет еще и замечательные эссе, некоторые из них глядятся почти академическими. Семен Гринберг на свой лад разрабатывает новую для нашей поэзии тему - тему бытия русского поэта и русского слова на земле обетованной. Вероятно, по этой причине стих его держится малейших подробностей, не чужд рассказа, но и - темнот, обеспеченных добротным знанием Торы, то и дело перебиваемой родной для него Московии. Александр Радашкевич вернее многих помнит ахматовское замечание, предлагающее нам взглянуть на лирику как на единственную возможность спрятать главную часть своих помыслов. Его стих особенный: задыхающийся на расхожих метрах, легкий и не ведающий никаких остановок в престранных верлибрах. Радашкевич редко-редко пишет, вглядываясь в нас, внимающих ему читателей, чаще - в себя, дуя - чтобы приостыла - на свою ребячью душу, в которой на равных сходятся и давняя Уфа, и недавний Питер, и жаркая Москва, и уютный Париж, и страсти нынешние со страстями времен Екатерины Великой... Из-за этих, бесспорно русских, поэтов, живущих на иных берегах (приплюсуем к ним русского американца Льва Лосева, русского канадца Бахыта Кенжеева, русских немцев Вебера и Чконию, русских парижанок Горбаневскую и Погожеву) наше культурное пространство представляется мне безбрежным... * * * Равиль БУХАРАЕВ Я и не жил до сих пор толком. Был как новый, а теперь - трачен. Что ж ты вяжешь-то меня долгом? Донимаешь-то зачем плачем? Уходил я от тебя сушей, потому что был твоей скукой. Что же нынче-то в тоске сущей допекаешь ты меня мукой? Уходил я от тебя небом, отцепись ты со своей болью! Все-то манишь ты к себе хлебом, а встречаешь, дай-то Бог, солью. Уходил я от тебя морем, загибался под чужим кровом... Да отстань ты со своим горем! Отвяжись ты со своим зовом! Обделяла ты меня волей, наделяла грудой объедков... Что ж ты мнишь себя моей долей, кровом, родиной, землей предков? Что ж ты мнишь себя моим домом? Что ж ты мнишь себя моим храмом? Испечется всякий блин комом. Обернется всякий стыд срамом. Только сам-то что опять вою? Мне ведь идолы - твои боги. Но куда я с этой любовью, кроме как опять к тебе в ноги? Через море, небеса, сушу вспять иду, как уходил раньше... Измочалила ты мне душу. Бог с тобою, будем жить дальше. * * * Лидия ГРИГОРЬЕВА Тайно в империю въехав, тайно ее покидаем. И хорошо, что не пехом - едешь, тоскою снедаем, в еврокомфортном вагоне или летишь на "Конкорде", житель иных Патагоний - с гордой кручиной на морде. Буде Господняя милость - всюду закон непреложен - выпрем Россию на вынос мимо прилежных таможен. Споро просеяв пространство сквозь потогонное сито, выпьем за гвоздь постоянства в рваной обувке транзита. В лапах тоски завиральной чует, что песенка спета, житель Деревни Глобальной - муха в сетях Интернета. Мы ж, с переменным успехом, все в чемодан покидаем, тайно в империю въехав, явно ее покидаем. * * * Андрей ГРИЦМАН Над всей Испанией безоблачное небо. Век кончился. Осталось меньше года. Смысл жизни остается где-то слева, у дачного загадочного пруда. Над всей Голландией плывут головки сыра, над пагодами домиков имбирных. Там сдобный запах дремлющего мира, он в перископе видится двухмерным. Над всей Россией тучи ходят хмуро, и в магазинах "появилось сыра". Идут войска на зимние квартиры, и на броне ржавеет голубь мира. Над всей Малаховкой летают девки круто, над зеленью прудов пристанционных. Внизу в шкафах с тоской звенит посуда, и мужики вздыхают исступленно. Над всем Китаем дождь идет из риса, но в атмосфере не хватает сыра. По всей Евразии летает призрак мира подобием дощатого сортира. Летит над США ширококрыло пицца с салями и, конечно, с сыром. За ней следит патрульная полиция с сознаньем веры, верности и силы. В Канаде, там идут дожди косые, густые, как на площади Миусской, где сладковатый запах керосина стоит сто лет и продают сосиски. Над Средиземноморьем голубое разорвано пурпурно-серым взрывом. Фалафель там сражается с хурмою, сулаки бьются с хумусом и пловом, но, как всегда, нейтральны помидоры. Над Гибралтаром вьется истребитель, взлетевшая душа Шестого флота. В компьютере там есть предохранитель. Он нас предохраняет от ошибки, чтоб не пришлось начать все это снова, и, встав с колен в той безымянной дельте, следить над головой за тенью птицы, парящей и рассеянной в полете. Глядишь, и улетит, нас не заметив, к далекой нам неведомой границе. Я, как всегда, один лечу безбожно над океаном, беспредельно снежным. Двойное виски ставлю осторожно. На стюардессу я гляжу безгрешно, как на заливы Северной Канады, и мир пульсирует на телепанораме. Так славно ощущать себя агентом Антанты, в белой пробковой панаме, Джеймс Бондом в легкой шапке-навидимке. И, пролетев над Англией, как ангел, в Италии остаться у залива, случайно и как будто по ошибке. И пить кампари, чтоб не опознали. В вечернем баре девке в мини-юбке слегка и бескорыстно улыбнуться, с надеждой, чтобы, опознав, еще налили. * * * Лариса ЩИГОЛЬ Что ж - Пушкин? Ну сказал - и был таков. На то и гений - не понять не стыдно. А что между словесных игроков Столь много наплодилось дураков, Так в том его вина не очевидна. Что ж - Пушкин? Ну сказал - так ведь не нам. Известно, что поэт по временам Насмешничал и даже корчил рожи. Известно же, что тот, кому сказал, Эвтерпу и впоследствии терзал И что вообще врубился - непохоже. Что ж - Пушкин? Сам-то был умен, как бес. И с этой констатацией, и без: Никто других к уму не приневолит. Вот он сейчас глядит на нас с небес, Хихикает в кулак и ноготь холит.   http://mspu.org.ua/recense/4463-dali-molchaniya-ravilya-buxaraeva.html Рамиль САРЧИН Дали молчания Равиля Бухараева   Рецензии Редактор Thu, 26 Jan 2012 10:23:31 +0200 Рамиль САРЧИНДали молчания Равиля Бухараева Куда только не забрасывала судьба Равиля Бухараева, словно испытывая на прочность и выдержку. Его жизненный путь простирается от Великобритании до Австралии, от Венеции до Казани, образуя своеобразный крест, подъять который на рамена по силам разве что поэту. Биографией жизни Бухараева мотивируется художественное пространство его стихов, так сказать, география поэзии, дали которой необозримы. Кстати, отметим, что поэт сближает эти понятия – биография и география – в двенадцатом сонете венка сонетов «Жук и Жаба». Их близость подчёркнута поэтом и в «Дне мёртвых»: «С простором домогаюсь я родства…», «я в родстве с простором». Сопряжение географической дали с далью-судьбой находит своё наиболее кристальное воплощение в паре даль-доля, в которой даже звуковая близость понятий сигнализирует о неразъятости пространственных и судьбинных представлений автора, на пересечении которых рождаются его лучшие творения: Господи, далеко и далёко, в трудных грёзах и в чарах удачи мнился мне чёрный хлеб – без попрёка, мнился мне ковш воды – без отдачи, мнилась мне тишина – без подвоха, мнилась мне вышина – без причастья, мнилось мне, что поймут с полувздоха, с полуслова и полунесчастья… Эти стихи открывают книгу Равиля Бухараева «Отпусти мою душу на волю», изданную московским издательством «Время». В них, в этих далеко-далёко изначально заданы просторы поэтического мировидения поэта, дали его души, чувств, переживаний – ведь именно об этом идёт речь в процитированных строках. Открыть её самые потаённые уголки – значит, познать, найти себя, смысл своей жизни – в этом и заключается цель творчества, в том числе и Бухараева. «Я сопряжён с тобой // Божьими далеками…», – пишет поэт в стихотворении «Знаю, что ты живой…». Окказионализм «далека», синтезировавший в себе представления об уже отмеченных далеко-далёко, даёт возможность склонять эти наречия, несклоняемые по законам языка. А склонять – это же значит увидеть их как предмет, открывающийся в различных ипостасях, в многообразии отношений с миром и положений в нём, то есть как предмет познания. Так даль становится не только достигаемым, но и постигаемым понятием, морально-нравственной, духовной, философской категорией – хронотопом, аккумулировавшим в себе самые волнующие, заповедно-сокровенные мысли и переживания, ценностные взгляды и установки автора. В подтверждение сказанному звучат стихи поэта: «та же даль в миру // и те же духа тяжкие усилья – // взойти, как цвет вишнёвый на ветру…» («Моление о чаше»). В «Дне мёртвых» понятие пространства сопрягается с добром, человечностью: «Я чувствовал, что все ко мне добры, // ещё не понимая, что пространство // раскроено на страны и дворы». Поэт пишет о «болях-просторах»; о «боли чужбины», что «раздастся вширь» («Венок дикорастущих сонетов»); о дали-воле в стихотворениях «Воля», «Отпусти мою душу на волю…», в цикле «Цветы граната»: «Любовь моя, мы наконец на воле!». Кстати, в первом стихотворении цикла в блестяще развёрнутой метафоре воплощена ещё одна даль – даль сердца: Разинув глаза, золотые зрачки страстотерпца, летит стрекоза сквозь пространства пустынного сердца. Говоря о далях Бухараева, конечно же, нельзя оставить в стороне дали времени: «я озирал всю землю как родную, // века сверяя по ручным часам». В «веки вечные назад» («Великая сушь») устремлён поэтический взор автора, открывая всё шире и дальше дали памяти. «Ты волен жить и волен жить на воле, // но забывать не волен ты, увы…», – такую установку даёт себе поэт. И это оправдано не только творчески, но и по-человечески: в прошлом остался самый дорогой человек – безвременно ушедший из жизни сын. Безысходной болью полнятся стихи поэта: «легко // проморгал всё, что делалось рядом, // оттого что смотрел далеко» («Осень в частных лесах»). Его душа потому и рвётся в дали, что они на время утишают боль. Но так и не находит себе места, не знает, куда прибиться («Вернулся бы, зная зачем и куда, // уехал бы, зная откуда…»). И стезя поэта нескончаема. Я не ради красного словца обронил слово стезя. Это понятие в числе излюбленных у Бухараева, особенно в стихах, посвящённых памяти о сыне: «прямо к солнцу ложится стезя» («О тебе не подумал бы – был…»), «к какому-то иному откровенью // нас возведёт стезя» («Прости, что, на чужбину улетая…»). Стезя – это путь не в горизонтальной плоскости. Это вертикаль, уводящая к Богу, по которой ушёл горячо любимый сын: Стезёю прямой и отвесной, какою снега снизошли, скользя над развёрстою бездной, над вечным мученьем земли, ты разве свеченье воскрылий в прозрачной и призрачной мгле да жгучее имя Василий оставил на этой земле. («Когда мы с тобой разлучились…») Неизбывная боль, прожигающая душу «стезёй слезы», устремляет вслед за сыном и Равиля Бухараева, для которого этот путь становится стезёй-поэзией: «нужно продолжать Дорогу // от слова к слову на пустом листе». Это и есть самая заветная Истина поэта, путь к которой в земной жизни нескончаем и потому которая так и не может быть изречена: «Неизречённость – истина – стезя» («С неизречённого»). Так рождается ключевой в лирике Бухараева мотив – мотив молчания. «Улыбкой молчания» метафорически обозначил его поэт в «венке туманных сонетов» «Зов». Эта «улыбка» невольно воскрешает в памяти «божественную улыбку страданья» Тютчева из стихотворения «Осенний вечер». Как мы увидели, и у Бухараева она вызвана страданием. Не случайно, что мотив молчания, как и у Тютчева, звучит в стихах о поэтическом творчестве, речи. И мысль в них воплощена тютчевская («Мысль изречённая есть ложь»): «Умелая строчка особенно скверно врёт» («Жук и Жаба»); «прозрачна лишь неизречённая речь» («На жёлтой, уже приполярной Оби…»). Но изначально взятый тютчевской нотой, мотив молчания Бухараевым постоянно варьируется, углубляется, высвечиваясь разными гранями: «как душа промолчала так она и права» («Постскриптум»); «ясней очертания Бога // на листе, что остался пустым» («Всё грешней, всё живей, всё тревожней…»); «молчанье – спасенье» («Затишье»); «Лишь молчанье – превыше всего – // чувство с чувством случайно сличит…» («Тилфорд»); «пусть молчаньем дальше длятся строфы: // след Иисуса явлен на песке // и в жизнь уходит от венца Голгофы» («Моление о чаше»). Молчание, немота, тишина – непременные условия рождения поэзии-истины, о чём не устаёт раз за разом повторять поэт: «Потом немота наступает, которая речь» («Жук и Жаба»); «Молчание – речи предтеча» («Метеопролог»); «тишь в душе – предвестье слова» («Зов»); «Вдохни тишины – вдруг да выдохнешь слово» («Уэй»). Такое молчание сродни «громкому», «на весь мир» произнесённому слову. Поэтому вполне органично, при всей своей парадоксальности, прозвучала строка «Молчанием крича» в стихотворении «Великая сушь». Поэтическое слово Бухараева звучит одически высокой нотой, возносясь до неба. Высота слога – характерная черта стихотворений поэта: без намёка на ложнопафосность, высокопарность, напыщенность. Она сближает их с «высокими» одами эпохи классицизма – времён Ломоносова и Державина. Понимая это, Бухараев, создавая свои творения, то и дело обращается к арсеналу поэтических средств Оды – с её установкой на звучание, на то, чтобы быть услышанной. Это заметно, в частности, в фонетическом строе его произведений. Художник часто прибегает к инструментовке стиха, но не ради внешней красоты, мелодичности. Благодаря ассонансно-аллитерационным звукосочетаниям изображаемое становится более зримым, а поэтическая мысль выражается полно и художественно убедительно: «Лоза ползла в поволжской тишине…»; «листву листая»; «Больше в голову брать не хочу я, // Как, спасенья не чая и подвоха не чуя, // Я выпростался из этого языка»; «Мне детство вспоминается всё реже; // всё режет по живому…»; «долог долг, а жизнь жива и лжива». Высоко-одическое звучание стихов поддержано у Бухараева и посредством рифм. Часто поэт прибегает к такому способу «рифмования», когда строка заканчивается словом служебной части речи, например, предлогом: За смутным простором – за тем, за которым закат и туман, во тьме начинается Темза, а дальше – опять океан. («Мост Ватерлоо») О ящерка меди, свети на самшит в исступлении дня! Судьбы и любви паутина уже не отпустит меня. («Цветы граната») Голубая смоковница за озарённым забором. Я горе воздеваю глаза озабоченным взором: солнце! («Разлука») Этот приём помогает поддерживать напряжённость речи, высказанной как бы «на задыхании», в момент наивысшего эмоционального подъёма. Лексический состав стихов Бухараева тоже обладает одической силой, направлен на реализацию ораторской установки лирики поэта – она вся есть как бы обращение – «во весь голос» – к людям, способным услышать, сопережить, разделить боль утраты. Примером ярких лексических средств у Бухараева могут служить бесчисленные эпитеты, метафоры и особенно парадоксы, многие из которых даны на грани жизни и смерти: «Пока способна умирать – // Жива душа» («Мне умирать сто раз на дню…»); «Любовь жива – когда она убита» («Мотылёк и гиацинт»); «так неистово хочется жить, // что готов умереть я» («Разлука»). Неугасимая память о сыне приводит к его обожествлению, вознесению до горних высот – то есть к так называемой в науке об оде гиперболизации образа: «Ты шагаешь – пеком по воде. // Ты идёшь, где другому нельзя, // прямо к солнцу ложится стезя, // И по этой стезе золотой // ты в кроссовках идёшь, как святой» («О тебе не подумаю – был…»); «Когда мы с тобой разлучились // и вечность тебя повела, // вослед за тобою влачились // по хляби два белых крыла» («Когда мы с тобой разлучились…»); «он машет мне рукою с облака, // небесный сын мой» («Рука моя тянулась к посоху…»). Неутихающее страдание явлено в «сквозных» повторах, возвращающих, словно в причитаниях, к одному и тому же – самому наболевшему. Это и повторы слов, синтаксические параллелизмы, анафоры, рефрены. Нет нужды здесь приводить примеры – их можно встретить во многих стихах поэта. Ту же функцию выражения щемящей боли выполняют композиционные кольца или же венки сонетов, всё туже и туже стягивающие душу поэта. Название его книги «Отпусти мою душу на волю», также как и одноимённого стихотворения, будто бы выдохнуто на самом краю человеческого страдания. Завершая разговор о стихах Равиля Бухараева, хочу отметить, что несмотря на кровоточащую боль утраты, ничуть не ослабевающую со временем, поэзия автора, как и подобает истинно высокому художественному явлению, не замыкает человека, а с каждым новым творением пролагает пути в новые миры. В этом и есть её высокое назначение.   http://mspu.org.ua/recense/5472-drugaya-istoriya-platona-besedina.html Андрей РУДАЛЁВ Другая история Платона Беседина http://www.lgz.ru/article/18119/   Рецензии Редактор Thu, 26 Jan 2012 10:22:41 +0200 Другая история Платона БесединаБеседин П. Книга Греха. – СПб.: Алетейя, 2012. – 264 с. – 1000 экз.Луганск, "Шико", 2012 - 264 с. - 1000 экз.Андрей РУДАЛЁВ, СЕВЕРОДВИНСКЕщё совсем недавно на первый план в современном литературном произведении выходила матрица социума, которая вместо фона становилась главным действующим лицом, имела доминирующее значение. Она подвёрстывала под себя всё пространство, будто чёрная дыра, втягивала человеческие вселенные, которым ничего не остаётся, как мимикрировать, приспосабливаться. А человек же часто был интересен в качестве отражения среды. Человек, как сейчас любят говорить, «среднестатистический» не имеет никакого влияния на среду, которая всё более становится саморазвивающимся организмом. Он практически перестал быть её субъектом.Теперь же начали появляться произведения, которые поднимают вопросы о воле человека, а его способности к противодействию общему течению этих новых-старых реалий. Писатели начали вновь делать попытки заглянуть в душу человека, разведать её закоулки и понять причины её слабости и расшатанности. Это уже не классический «лишний человек», а человек разобщённого раздифференцированного общества, где все отчуждены друг от друга и соединяются лишь в какие-то стаи, секты, сообщества на основе греха. Грех становится новым структурообразующим элементом эпохи. Страсть греха – цемент, скрепляющий, повязывающий разобщённые элементы социума, пребывающие в бесцельном и хаотическом блуждании. Не только о пленении грехом, которым повязан практически весь мир, но в первую очередь о рубцах от него на сердце человека написал в своём романе «Книга Греха» Платон Беседин.Герой носит более чем говорящую фамилию: Данила Грехов. Он совершает «страшные вещи, не удосужившись родиться злодеем». Вернее, не совершает, а является непротивленцем этих «страшных вещей». Входит в секту Кали, члены которой сами заражены и заражают окружающих вирусом, от которого умирают в течение трёх лет. Участвует в погромах фашиствующего общества.Герой – орудие в игре, в том классическом плане, что весь мир – игра. Когда пустота внутреннего бытия наполняется ложью, Даниле кажется, что «я действительно существую», и это тоже определённая игра. Такие повседневные атрибуты современной жизни, как пиво, мобильный телефон, телевизор, – причины большого перечня болезней, и не только социальных, а в первую очередь физических недугов человека, и на этом перечне автор подробно всякий раз останавливается. Они сопутствуют нашей обыденной жизни, любым её самым безобидным проявлениям. В том же пиве зашифрован определённый код, который форматирует как человека, так и общество. Собственно, как и кровь в шприцах вездесущих сектантов, – она передатчик, носитель информации, её вирус – зашифрованный код. И соответственно разница между пивом и кровью с вирусом лишь в различных вариантах кодировки и в решении раскольниковской дилеммы: «тварь дрожащая или право имею», «охотник или добыча».Вокруг Грехова умирают люди, он лишь с большей или меньшей долей эмоций наблюдает это, иногда и вообще безучастно. Он – «наблюдатель смерти». Собственно, и к своей жизни он относится без особого энтузиазма. Но всё это, естественно, до поры, пока печать смерти не затрагивает слишком личные рецепторы, самые болевые. Мать Данилы заразили вирусом Кали в больнице, она в коме, и герой прозревает: «Моя жизнь – это лица близких рядом. Ради них я живу. И… буду жить. Вирус, ставший приговором, помог мне осознать, что все, кого ты любишь, умрут. Или умрёшь ты для всех тех, кого любишь». Эта болезнь стала для него Сонечкой Мармеладовой: «До комы матери я был мёртв. Она сделала мою Голгофу своей, и я ожил, воскрес».Главное послание в книге Платона Беседина – православное учение о единородной связи всех сущих, где грех одного частного элемента распространяется на всех, как в случае с грехопадением ветхозаветного Адама. Ты ответствен за всё, что происходит вокруг, даже если только снимал на видеокамеру, если был только наблюдателем. Ты убийца – даже если только имел намерения убить. Эту связь необходимо осознать и пережить, иначе грех будет единственным цементом, модерирующим твою личность и скрепляющим общество.Это, с одной стороны, грех повязывает, соединяет людей в какие-то фашиствующие ватаги, секты, а с другой – пестует одиночество людей. Они в этом состоянии легко воспламеняемы им, становятся рабами удовольствий, которые со временем мутируют до чудовищных форм. Каждый замкнут в своём коконе, разобщён как с внешним миром, так и со своим интериорным космосом: «Мы в телефонных будках взираем на мир сквозь заплёванные стёкла, а там никого». И пока каждый в своей будке говорит сам с собой и не слышит ответа – грех плетёт свою сеть, вирус кочует по венам, разъедая организм.В книге Беседина прорехи в этой сети начинаются с переживания личной трагедии, которая больше тебя, когда герой начинает понимать главное: «грех – жить без ответственности». С момента, когда становишься ответственным, начинается возрождение. Возрождение с жертвы. В данном случае жертвы матери, которая своей провиденческой болезнью пострадала за сына и сбила код мира греха, вируса Кали. Окончательное – с личной жертвы, когда ты перестаёшь быть наблюдателем, а принимаешь на себя грехи всего мира, которые ранее лишь наблюдал, став теперь в глазах общества жутким маньяком. Этим окончательно порушаешь программу вируса, разрываешь цепь греха и становишься свободным. Эти путём происходит излечение героя, он воскресает, как новозаветный Лазарь, как Родион Раскольников: ведь грех и раскол – это практически синонимичные понятия.Герой Беседина прозрел и нашёл в своём сердце святыню. Он узнал, что может быть альтернатива греху, – для этого необходимо перестать «тратить все силы, блуждая в затхлой мрачной тесноте, ограниченной собственной персоной». Нужно писать «другую историю». http://mspu.org.ua/recense/5422-vse-baby-sury-neskolko-slov-o-romane-viktora.html Ника Налёта Все бабы – суры! (несколько слов о романе Виктора Пелевина S.N.U.F.F.) http://novostiliteratury.ru/2012/01/vse-baby-sury-neskolko-slov-o-romane-viktora-pelevina-s-n-u-f-f/ Рецензии Редактор Thu, 19 Jan 2012 18:25:04 +0200 Все бабы – суры! (несколько слов о романе Виктора Пелевина S.N.U.F.F.) …Вернемся для начала на шестнадцать лет назад. Именно тогда, в 1996-м году, читатели ставшего впоследствии классическим романа «Чапаев и Пустота» узнали, что «все бабы суки«, на том основании, что, по мнению главного героя Петра Пустоты, «слово «сука» здесь уменьшительное от «суккуб». Это пришло из католицизма. Помните, наверно – Лжедмитрий Второй, Марина Мнишек, кругом поляки, одним словом, смута. Вот оттуда и повелось. Кстати, и панмонголизм того же происхождения – как раз недавно про это думал… Да… Но я отвлекся. Я хотел только сказать, что сама фраза «все бабы суки», – я повторил эти слова с искренним наслаждением, – означает, в сущности, что жизнь есть сон, и сирень, как вы сказали, нам только снится. И все с-суки тоже. То есть я хотел сказать – бабы«…Как, должно быть, помнят последовательные поклонники творчества Виктора Пелевина (а хочется надеяться, что и не только они), поэт Пётр получил за это высказывание струю шампанского в лицо. Герой самого нового произведения Пелевина S.N.U.F.F. Дамилола Карпов за гипертрофирование этого принципа (своей биомеханической подруге Кае он собственноручно выставил режим «максимальное сучество») получил Вечность – правда, возможно, не совсем в той форме, в которой он бы хотел её получить…Биоробот, похожий на человека до такой степени, что отличить порой не представляется возможным, называется в далеком будущем, о котором повествует книга, «сура» – «surrogate wofe». Правда, по ходу развития сюжета возникает и крепнет ощущение, что как раз именно сура-то и является самой что ни на есть настоящей женщиной – а сочетание настроек «максимального сучества», «максимальной духовности» и «максимального соблазна» делает её именно такой, как герой (а вероятно, и автор) представляет себе Настоящую женщину. Сура Кая вобрала в себя последовательно все черты женских образов Пелевина, начиная как раз с пулеметчицы Анны.Интересно, что когда Виктор Олегович рассказывал от лица женщины в «Священной книге оборотня», история получилась хоть и неоднозначная, но скорее жизнеутверждающая. История, которую рассказывает в S.N.U.F.F.e боевой лётчик-ньюсмейкер Дамилола, никакой жизни не утверждает. А квинтэссенцию ощущений, которая остаётся после прочтения романа, можно выразить так: написано мастерски, только тема больно мрачная.Что касается писательского мастерства, здесь Пелевин верен себе. S.N.U.F.F. предлагает читателю привычную закольцованную и четкую композицию; в начале повествования орочий каган возносит молитву, в которой просит, чтобы его резиновая кукла (эдакая недо-сура) смогла чувствовать боль от окурков, которые в неё тушатся – а в конце, когда про кагана Рвана Дюрекса уже и подзабыли, главный герой на пороге смерти вопрошает: «зачем Маниту пожелал, чтобы нам было больно, когда о нас тушат окурки?» (уравняв, таким образом, фактически де-юре «живых» людей и сур перед лицом Господа – что всеми обстоятельствами уже было сделано на протяжении романа де-факто).В S.N.U.F.F.e, если и далее говорить о «технических» достоинствах романа, автором применен и еще один стильный и редко кому доступный приём: «нестреляющее ружье». Если в традиционном искусстве считается, что висящее на стене ружьё должно непременно до конца действия выстрелить, то в новой книге Пелевина ненавязчиво подвешенное сбоку ружьё в виде тёмных кругов под глазами, появляющихся у любителей т.н. допаминового резонанса, так и не стреляет, оставляя читателю ощущение небольшой и опять-таки мрачноватой тайны.Стоит отметить и то, что Пелевин не злоупотребил в данном случае «постмодернистскими штучками», создав полновесный и самостоятельный роман. Но одну неявную и оттого еще более красивую цитату хочется отметить: «Уж кто-кто, а я хорошо изучил эту резиновую душу«, говорит с горечью Дамилола, вроде бы продолжая монолог об изменнице-суре, однако мы, живущие задолго до описываемого в романе времени, не можем не увидеть аллюзии на знаменитый альбом The Beatles.Но такие приёмы в творчестве Пелевина неудивительны. А вот для тех, кто привык ругать автора за заигрывания с психоактивными веществами в тексте, ждет сюрприз: пожалуй, S.N.U.F.F. – это первая книга, где Пелевин открыто негативно отзывается о курении «травы» (в кавычках – потому что герои романа мешаю с коноплей и другие травы), сопровождая это дело самыми снова мрачными же замечаниями, а воинам-ганджуберсеркерам присваивая говорящую кличку «говнокуры«. Впрочем, клубные порошки S.N.U.F.F.a получили от автора не менее нелестную – и не менее мрачную – характеристику. Однако!..Вообще говоря, в том, что касается мрачности, Виктор Пелевин, похоже, переплюнул в этот раз сам себя. Ни жестокая правда мирового Вавилона в Generation P, ни вампирический дискурс и гламур Empire V, ни депрессивные зарисовки «Ананасной воды для прекрасной дамы» и близко не сравнятся с безысходностью положения героя, а вместе с ним – и всего мира, с лёгкой руки Пелевина получившего воплощение в тексте S.N.U.F.F.a. Причем генеральная пелевинская линия о том, что «этого ничего нету», появляется отнюдь не сразу и при появлении уже не вызывает желания её оспорить. Нету – и пусть не будет, раз мир – это вот такое… Единственный, около кого здесь хорошо – это сура Кая, о котрой её хозяин Дамилола интуитивно понимает: «Так, мне кажется, должна называться песня, молитва, или какая-нибудь птица райской расцветки«, говоря о самом термине «сура».Интересно, что явно положительными героями у Пелевина до сих пор (во всяком случае, со времен «Священной книги оборотня») бывали как раз в основном женщины. Получается, что все бабы – суры на «макисмальном сучестве»?..Впрочем, это можно трактовать и иначе. Но для этого нужно прочесть роман S.N.U.F.F. Ника Налёта. http://mspu.org.ua/recense/5413-recenziya-na-knigu-s-cherepanova-tajna-o-pasxi.html Владимир Дорошкевич Рецензия на книгу С. Черепанова «Тайна-о-Пасхи» Рецензии Редактор Thu, 19 Jan 2012 13:53:29 +0200 Владимир Дорошкевич. Рецензия на книгу С. Черепанова «Тайна-о-Пасхи»Случилось, что мне в руки попала книга С.Черепанова под названием «Тайна-о-Пасхи». Подумалось: современный вариант старинного сказочного сюжета. Ну и что же, ведь я люблю сказки. Стал читать. И понял, что ошибся. Мне не пришлось откладывать книгу на потом. Я закрыл её лишь тогда, когда прочитал до конца. Это заставило меня, философа-скептика остановиться и поразмыслить: что же не позволило мне оторваться от повествования? Ответ пришёл, когда глаза прочитали помимо всего прочего строчку о современном Киеве, в котором я живу всю свою сознательную жизнь: «Век двадцать первый. Городомор. Никакой тайны. Раскалённая асфальтовая пустыня» (с.49). И всё-таки город выживает. За счёт чего? Не за счёт ли того, что не поддаётся мору? Что же это? Ну, конечно же, мысль. В городе нельзя убить мысль. И книга С.Черепанова в моих руках – тому свидетельство.Она вся направлена на мысль как таковую, на её сохранение и овладение ею. Ибо врагов у неё немало. Ведь она, прежде всего – тайна человека, делающая его свободным. Но в городе не осталось никакой тайны. Значит, не осталось никакой мысли. Почему так произошло? Автор внимательно вглядывается в больной город и обнаруживает виновника его болезни. Кто же он? Слово автору: «Чёрный человек. Раньше я не встречал его. А вот уже пару лет, как появился. Идёт по городу, которого всё меньше, а скоро – совсем не останется… Провожает в последний путь» (с.50) Хотите увидеть его, пожалуйста: Пиночет – диктатор Чили, Сталин и подобные. Их черноту мы находим в лаконичном описании автора: «Вот здесь – водитель (и по совместительству – гид) притормозил, - здесь они устроили засаду. Ракета ударила прямо под машину диктатора, но не разорвалась – это просто невероятно! – вылетела в пропасть. Они стреляли в упор, до последнего. Они все погибли, герои… А диктатору – ни царапины. Кого Бог хранит? Немыслимо! У него на совести более 300 человек! А Вы слышали – около трёх тысяч? Тем более, это тем более1 Как можно прощать? Выродку, монстру. У Вас таким был этот, Крущёв?.. А, да, Сталин, правильно. Сколько тысяч? Сколько? Миллионов?!.» (с.25).«Втайне хранимое рассыпается – как жаль…» - звучит рефреном у автора, фиксирую разрушительный характер деятельности чёрного человека и ему подобных. Имя им – легион. Разрушается всё, становящееся объектом деятельности такого легиона. Об этом говорит, размышляя, один из персонажей повествования, указывая герою книги на облака: «Смотри, как клубятся, вырастают грибы облаков. Какое из них – Хиросима? Какое – Чернобыль? Как черно впереди. Очнись! Бомбу придумали мастера, а бросили лидеры. А пророки до чего довели… Вон гляди. Гляди! – пятнами пошёл океан, гнилыми морями мусора… Цивилизация, двадцать первый… А эти местные, рапануйские посвящённые. Они же все деревья на острове на таблички свои ритуальные порезали. Я когда узнал, сколько деревьев переводят, чтобы газету или книгу издать, перестал на книжный мотаться. А упаковка? А туалетная бумага? Леса, леса идут под топор цивилизации. В конце концов и камней не останется… И за это, пока не поздно, надо бы вышвырнуть нас всех за пределы Земли, как инородное тело – туда в холод и мрак.» (с.42-43).Вот и ответ на вопрос автора : «Как спасти тебя, город?» (с.50). Надо прежде всего вышвырнуть туда, в холод и мрак Чёрного человека и иже подобных. А самим научиться воспринимать «шёпот камней (читай, шёпот природы), как научился воспринимать его автор. (с.96) Такому научению и посвятил автор свою книгу. Он убедительно и художественно красиво показал, что шёпот камей отличается фундаментальной загадочностью, присущей как национальным культурам (с.35), так и камням. Ведь «валуны и цветная земля кратера готовы что-то рассказать, явить (с.98)»А что, спросим мы, читатели. Пройдём путь странствий автора к острову Пасхи и пообщаемся с древними человечьими фигурами в камне на нём. Скажете, что это невозможно. И ошибётесь, если вспомним те удивительные слова Паскаля: «Человек – всего лишь тростник, слабейшее из творений природы, но он тростник мыслящий». Этим высказыванием Паскаль фиксирует тот факт, далеко не очевидный, что мысль не зависит от природы тела. В силу этого, камень может шептать, тростник – мыслить. Эта особенность мысли обуславливает два её вида. Один – это мысль, зависящая от тела, что выразилось в философском положении Аристотеля: «Нет ничего в интеллекте такого, чего прежде не было бы в чувствах». Второй – мысль, не зависящая от тела, что выразил в философии Лейбниц так: «Нет ничего в интеллекте, чего не было бы раньше в чувствах, кроме самого интеллекта». Соответственно с этим есть два вида людей: человек чувствующий и человек разумеющий. В этой связи люди создают для себя два мира: мир, данный в чувствах и мир, данный в мыслях. Образы этих двух видов людей и двух миров проходят через всё повествование автора. Первый вид представляет в книге такой персонаж, как таксист на острове – чилиец Педро. Автор описывает мир, данный в чувствах, его словами о происхождении моаи (каменных изваяний): «Пришельцы дурели от безделья – остров маленький, скука, тоска – народ надо чем-то занимать. Иначе анархия, преступность, разврат… Вот и придумали шоу – скульптурно-спортивное! А меня занимать не надо, я скучать не умею…» И тут автор даёт оценку словам Педро, заслуживающую самого серьёзного внимания: «Я промолчал. Педро парень хороший, мне такие нравятся, но шёпот камней заглушает» (с.96). Вот это – важное. Мир, данный в чувствах, заглушает шёпот камней. И автор спешит избавиться от того, что мешает воспринимать шёпот камней. Он обращается к посреднику между человеком и сущностями мира потустороннего, волшебного, а равно и силами природы (с.81), а именно к Логосу. Вот как он об этом пишет: «Крит. 1996-й. Фестский диск, купленный в киоске сувениров, поражает именно этим (принципиальной загадочностью – В.Д.) – до сих пор никто не смог расшифровать. Я верчу его и так и эдак, всматриваюсь в начертания знаков – и радуюсь, восхищаюсь этой бесконечной, но обозначенной человеческим разумением, тайной. Передо мной – Слово, Логос в чистом виде, форма с непознанным и, может бать, даже – непознаваемым содержанием! Держу бережно, всматриваюсь, благоговею…» (с.63-64).Можно было бы эти слова – «держу бережно, всматриваюсь, благоговею» - объединить воедино, следуя автору, словом «внимать» (с.54). Держу и внимаю. С.Черепанов не случайно обратился к этому слову. Известно, что слово «Логос» ввёл в философию древний философ Гераклит. Он же и сказал: «Не мне внимай, а Логосу». Но как внимать? Молча, сказал его ученик Кратил. И доказывал подобный ответ своим образом жизни. Он полагал, как рассказывает Аристотель, что не следует ничего говорить, а только двигал пальцем. Знаком такого внимания считается знаменитый Сфинкс в Древнем Египте. Не поэтому ли автор обратился к образу сфинкса, о котором писал: «И вот какая картина пришла мне на память: Гиза. Силуэт Великой пирамиды. Фигура Сфинкса в закатных лучах. Лапки сложены, лик безмятежный. Хочется глядеть и глядеть не отрываясь… Каждый раз, приезжая в Каир, я приходил к нему, вслушивался, а он молчал… солидно, значительно… С таким и помолчать вместе – душу согреет…» (с.97 – 98). Погружаясь в интеллектуальный мир, мы бы продолжили. Такое погружение обостряет способность к вниманию в мире мысли. Только внимание, никаких слов. И тогда погружённому «непременно откроется что-то новое» (с. 8), как открылся автору «нетипичный» - фигура человека, которого ваяли с уважением и любовью (с.104) в отличие от других моаи на острове, каждый из которых истукан типичный – унылый узколобый чурбан, вытянуто-дегенеративный, утконосый, жаборотый» (с.103). Этот же моаи – сфинксоподобный. Он – знак мира мысли, «подсказка шёпотом» (с.7). И что же автору, внимающему знаки мира мысли, подсказал неслышным шёпотом нетипичный моаи, сидящий на корточках в двух метрах от внешней стены кратера? Послушаем автора: «И я – нет, не услышал – почувствовал: нетипичный дал направление – «прочь» от стены, прямо!» - по полю-не по полю - напрямик! – хорошее украинское слово – «навпростэць!» - по камням…» (с.105). Автор внял моаи, пошёл по открытому направлению, и привело оно его к скрытому изображению лика неизвестного на отвесной скале, которое автор назвал Окрылённое слово! «Здравствуй, Окрылённое слово!, - сказал он, - Теперь я не только слышу, но и вижу Тебя.» (с.113).Итак, ясно, что в книге изложен путь перехода человека от мира чувств к миру мысли, свободному от чувств. Если в мире чувств отсутствует какая-либо тайна, то мир мысли окутан тайной, как это убедительно и художественно показал автор с помощью прекрасных фотографий, несомненно являющихся составной частью содержания, а не просто иллюстрациями. Поэтому свой мир мысли он населил путешистами и тайнолюбами, путь которых в этом мире – есть путь прикосновения, приоткрывания» (с.42) тайны мысли. О мире мысли мы читаем вдохновенные и романтические слова «Неведомый мир, стерегущий меня. Вот он, рядышком. Утром мысли самые ясные.А когда ещё не проснулся (как древний философ Кратил – В.Д.) и врата в сонное царство окончательно не прикрыты – именно оттуда тоненьким дремотным сквознячком навеваются лучшие из них, прозрачные, истинные…» (с.97, 81).Да, книга, которую автор назвал «текст-лабиринт», расшифровывая это так: «микс из путевых заметок, научно-популярного эссе, мистического триллера, фоторепортажа, поэтических зарисовок и иронического рассказа» (с.5), - есть книга о романтике мысли. О чём фактически пишет и сам автор, вспоминая великого романтика (в т.ч. и мысли) Александра Грина: «Первооткрыватели, миссионеры, благородные пираты… Ваш путешизм – недуг царственный. И судьбы Ваши похожи – все Вы прототипы капитана Грея из «Алых парусов» Александра Грина» (с.21).И она будет прочитана всеми, кто хочет овладеть «голубокровной тайнофилией».Владимир Дорошкевич, философ – уже не скептик, гриновед. http://mspu.org.ua/recense/2296-bolshaya-lyubov-k-malenkoj-knige-o-knige-ya-a.html Рецензия на книгу луганского библиофила и краеведа Якова Смоляренко<!--/c2dcad179b1d6b4ac431068c10641a5a--> <!--/819c1e23b606911833c6aaa6676400cc--><!--/963b1c60e2b296a22157ba57d148b89a--><!--/ad987a6a89a22f9c4f30642748b2141b--> Рецензии Chernoff Wed, 18 Jan 2012 11:12:23 +0200 Луганский библиофил Яков Смоляренко хорошо известен луганчанам по многочисленным публикациям, посвященным литературному краеведению и редким библиографическим изданиям. В 2010 году в луганском издательстве «Янтарь» увидела свет книга Якова Аркадьевича Смоляренко «Мир миниатюрной книги: Заметки библиофила-миниатюриста». Эта книга замечательно во многом: и особенным миниатюрным форматом, и кропотливым трудом автора и издателей, и тем, что в книге обобщены итоги библиофильской жизни автора.В книге Я. А. Смоляренко читатель найдет интересные истории о становлении типографского искусства Украины и России. Написанные просто и ясно, эти истории открывают перед читателем «большой» мир миниатюрной книги. Вызывает особое уважение тщательность библиографической работы, проведенной автором.Большое достоинство книги Якова Смоляренко – структурирование изложенного материала. Первый раздел посвящен вопросу, определяющему тему книги: что такое миниатюрная книга? И только после этого вступительного раздела, автор рассказывает читателю о редких миниатюрных изданиях, об известных собирателях миниатюрных книг.Особое внимание заслуживает раздел, посвященный истории миниатюрного книгоиздания Донецкого края. Здесь мы найдем, пожалуй, самые первые обобщения по истории миниатюрного книгопечатания Донбасса.В заметке «Фронтовая миниатюра» Яков Смоляренко рассказывает об интересной книге нашего земляка Михаила Матусовского, изданной в миниатюрном формате в 1943 году. История книги «Советы разведчику» весьма любопытна. Она написана Михаилом Матусовским по просьбе Политуправления Северо-Западного фронта для следующей цели: изложить в простой запоминающейся форме правила поведения солдата в разведке. Михаил Львович, поэт-песенник, подошел к решению этого задания необычно. На шестнадцати страничках фронтового издания размещены стихи поэта, написанные в стиле русского раешника.С большой любовью и уважением Яков Аркадьевич пишет в своих заметках о старшем поколении библиофилов, с которыми автор был знаком, перенимал тайны собирательства, вел переписку. Рассказы о П. Д. Почтовике (Москва), В.А. Разумове (Горловка), Д. М. Фрайштате (Москва), М. Р. Бельском (Одесса) написаны интересно и раскрывают те взаимосвязи библиофилов-миниатюристов, которые существовали в СССР и сохранились после его распада.Любовь Я. А. Смоляренко к миниатюрной книге, мне кажется, так бы и осталась непонятой, если бы не тот шарм, то очарование, которому поддается читатель, держа живой пример миниатюрной книги в руках и перелистывая небольшие страницы, проникнутые страстью к книге. А эта страсть вызывает уважение и понимание каждого цивилизованного человека.АНДРЕЙ ЧЕРНОВ,Луганск<!--/174cb00a264adfa699fec371aba50ea2--><!--/bd08ce7d33a3df53489bca83e7dc0469--><!--/91c9f336bec291ef130f4d906a3b881d--><!--/b5e9466e8f65671c45a62f16f0b6f544--> http://mspu.org.ua/recense/5403-alaya-lyubov-olgi-fokinoj.html Владимир Бондаренко Алая любовь Ольги Фокиной Рецензии Редактор Mon, 16 Jan 2012 08:49:13 +0200 Владимир Бондаренко Алая любовь Ольги Фокиной // Бондаренко, В. Г. Дети 1937 года: [Литературные портреты русских писателей, родившихся в 1937-38 гг.]. – М.: Информпечать ИТРК, 2001. – С. 189 – 211. Сергей Есенин, прощаясь с традиционной русской деревней, опережал время. Оказывается, несмотря на огонь гражданской войны, жуткое раскулачивание, уход поголовно всех мужиков на фронты Великой Отечественной, старая деревня выжила. Может, потому и не сложилась у великого русского художника Павла Корина его картина «Русь уходящая», и остались одни этюды, потому что не было Руси уходящей? Сметенное возрождалось, спаленное воскресало вновь. И мы еще, дети послевоенной России, помним старую традиционную русскую деревню, помним и частушки, и посиделки. Вот сегодня уже русская традиционная деревня уходит точно. Дай Бог мне ошибиться, как Сергею Есенину, но не вижу я сегодня никаких зацепок к возрождению старорусской деревни. А с ней и возрождения былой национальной России. И Русь не та, и русские не те... Уверен, Россия будет, и ей предстоит еще великое будущее, но в ином облике, с иным характером, с иными приметами. Вот тогда, вглядываясь в свое крестьянское детство, иные русские будут жадно вчитываться в простые и чистосердечные строчки прекрасной русской поэтессы Ольги Фокиной. Храни огонь родного очага И не позарься на костры чужие! – Таким законом наши предки жили И завещали нам через века: «Храни огонь родного очага!» Лелей лоскут отеческой земли, Как ни болотист, как ни каменист он... Не потянись за черноземом чистым, Что до тебя другие обрели. Лелей лоскут отеческой земли! Своей принципиальной почвенностью, приверженностью красоте и истинности русской деревни Ольга Фокина отличается от, казалось бы близких ей, Николая Рубцова и Анатолия Передреева. Они вместе ушли из деревни, но Ольга Фокина всегда оставалась посланницей этой отеческой земли в иных городских просторах и откровенно томилась и задыхалась там, а Николай Рубцов и Анатолий Передреев, подобно Сергею Есенину, вознамерились победить и город. Отсюда и трагический надлом у обоих. Околица, родная, что случилось? Окраина, куда нас занесло? И города из нас не получилось, И навсегда утрачено село... Эти знаковые для всего народа строки Анатолия Передреева явно перекликаются с рубцовскими «Меня все терзают грани меж городом и селом...» Ольгу Фокину такие грани не терзали, она ушла от трагедии надлома в чистоту традиционного мифа. Из всех русских поэтов своего времени Ольга Фокина, пожалуй одна, выбрала иную трагичность саморазрушения вместе со своей деревней, ухода в иллюзорный мир вместе с последними колодцами, петухами, прялками и деревенским укладом. То же самое в прозе Василия Белова, сохранившего чистоту деревенского «Лада» и не пожелавшего фиксировать его надлом и крах, что сделано В. Распутиным в «Прощании с Матерой» и «Пожаре». В. Белов осознанно ушел с головой в «Кануны», не желая провидеть формы будущей деревни. Красота законченного консерватизма. Такими же были Фолкнер в американской прозе и Фрост в поэзии. А разве нет подобной красоты традиционализма в английской поэзии, в испанской, в итальянской? Скудный стиль, целомудрие слуха, поэзия обыденной природной жизни. Разве не громили и Одена, и Фроста, и Октавио Паса левые либералы за их реакционную сущность? Традиционализм не приемлет универсальности, ибо условия жизни и традиции, выработанные в конкретных местах проживания, всегда разные. Поэт юга России, тот же Юрий Кузнецов, не мог в любом случае обладать тем же взглядом на мир, что и северная Ольга Фокина. Достаточно консервативный поэт Уистен Хью Оден составил интересный перечень вопросов о любом поэте, которые и должен прояснить литературный критик. Пейзаж поэта, климат, этнический состав мест, где он живет, природа языка, религия, отношение к правлению государством, к экологии и к архитектуре, к окружающему поэта быту. Вот и я для начала попробую разъяснить все оденовские вопросы на примере поэзии Ольги Фокиной. Кстати, вопросы очень точные и сразу обозначающие направленность любого поэта, его отношение к традициям своего народа. Пейзаж, характерный для всех ее стихов: Простые звуки родины моей: Реки неугомонной бормотанье Да гулкое лесное кукованье Под шорох созревающих полей. Простые краски северных широт: Румяный клевер, лен голубоватый Да солнца блеск, немного виноватый... Разве не становится ясной для читателя прозрачно-чистая картина северной Руси? Конечно, можно найти у поэтессы и нечто коктебельское, и питерский пейзаж, но все это наносно-мимолетное. Отстраненное и потому холодное. Пейзаж ее Рая – это пейзаж северной деревни. Климат. Есть поэты вообще без климата. Конечно, скажут – а климат души?, но английский традиционалист Оден требовал от критиков указания именно природного климата в стихах поэтов. Мне слушать старушек – отрада: Намерзлись они на веку... Ах, солнышко! Дольше бы надо Им теплую эту реку! Чтоб ты невзначай не скатилось За мокрый сентябрьский лесок, Дай пару лучей, сделай милость! Два только – из всех твоих сот. Но также не случайны требования крупнейшего английского поэта к критикам дать понимание об этносе поэта, его национальную суть. Поэт может ее зашифровать как угодно, но дело критика – указать на его этнический мир. Оден утверждает: «Если человек пишет стихи и прозу, его мечта о Рае – его личное дело, но, как только он начинает заниматься литературной критикой, честность требует от него дать читателю четкое представление об идеале, чтобы тот глубже понял суждения критика». Среди той информации, какую Оден всегда хотел иметь, читая других критиков, на третьем месте стоит этнический вопрос, кстати, и отвечая о себе, он с гордостью пишет о преобладании в нем «нордической расы». Что ж, нордическая, то есть северная, раса близка и Ольге Фокиной. В ее представление о поэтическом Рае входят все представления фольклорной, древней Руси. Чтобы поднять семью – Расею – Да и самой бы не упасть. Чиста ее пред миром совесть: Родимый дом не разорен, Жива Архангельская область И Верхнетоемский район. Свой северный родной этнос всегда в мире фокинской поэзии, она никак не может насветиться народными северными красками, искренне томится на стороне. Это же не для красного словца, а совершенно органично вырвалось у Фокиной, высмеянное либералами, пародированное Александром Ивановым, глубинное патриархальное заверение: Мне рано, ребята, в Европы Дороги и трассы торить: Еще я на родине тропы Успела не все исходить. Исхожена самая малость! И мне не известны пока Ни холодность чувств, ни усталость В стремленье к родным родникам. Сильнее не ведаю власти, Чем власть материнской земли! Березы мне света не застят, Не носят тоски журавли... Здесь нет декларативности и ультиматума, нет призыва кому-то куда-то не ездить, она сама – Ольга Александровна Фокина еще лишена пока кочевого зова, она еще не утомилась своей оседлостью, не насладилась всей истинной красотой народного лада. Здесь нет и отказа от мировой культуры, но и культуру всю можно обрести в самом медвежьем углу. Сидит себе Сэлинджер уже 30 лет в диком захолустье, ведя почти монашескую жизнь, что-то я не слышал, чтобы шустрые газетчики его обзывали темным дикарем. Очень много великих традиционалистов из всех стран мира были тяжелы на подъем, с другой стороны, много ли осталось первичности, подлинности в поэзии наших отечественных попрыгунчиков? Опасный это жанр – путевые стихи. Четвертым признаком поэта Оден считает природу языка. То, что и многие другие, тот же Иосиф Бродский, считают наиважнейшим, главнейшим в творчестве. На мой взгляд, природа языка Ольги Фокиной – откровенно фольклорная, она выросла все-таки не на книжном, а на народном русском языке. Я приведу мнение земляка и сверстника Ольги Фокиной, небожителя русской поэзии Николая Рубцова: «Многим стихам Ольги Фокиной, в смысле формы, свойственно слияние двух традиций – фольклорной и классической. Это интересно, т. к. обновляет, если можно так выразиться, походку стиха... Леса, болота, плесы, снега – все черты и приметы так называемого «мокрого угла» (Архангельская, Вологодская области и прилежащие местности) органично и красочно вошли в лучшие стихи Ольги Фокиной. И все это стало фактом поэзии потому, что все это не придумано и является не мелкой подробностью, а крупным фактом ее биографии, ее личной жизни, судьбы». Ольга Фокина и к Пушкину шла от народного языка, от народной поэзии, еще не забытой в пору ее военного и послевоенного детства. Она росла на причитаниях-плачах о погибших солдатах, на девичьих частушках и свадебных обрядах. То, что в Европе мертво уже двести лет и что еще лет двадцать – тридцать назад жило по всей России, народное творчество не из домов культуры и ансамбля «Березка», а из сердца, из памяти, из окружающего мира – оно сформировало поэтический язык Ольги Фокиной. А отчужденный от своего народа Андрей Вознесенский предпочитал прислушиваться к пению австралийских аборигенов, ибо это было модно в Европе. Для мертвой с точки зрения природности языка Европы австралийские аборигены и их пение – были ключом спасения, они давали импульс к живому творчеству, но Россия-то сама до сих пор была полна народных чудес. И живо еще пушкинское: Там чудеса, там леший бродит, Русалка на ветвях сидит... Наш гений умел прислушиваться к своему народу. Сегодня наша книжная филологическая поэзия настолько отдалилась от языка народа, да и от самого народа, что для иных из русских европейцев поэзия Ольги Фокиной сродни напевам того австралийского аборигена, привезенного как диковинку Вознесенским из Парижа в Москву. В черной бане поутру Пятку камешком потру – Быть бы резвой на ногу, Быть бы первой на лугу. Под словинку-присказку На полке попью кваску – Дай, квасок с присловьицем, Мне добра-здоровьица! Она мыслит языком своих героев, не конструирует, не изобретает, сколь много в ее стихах прибауток, частушек, поговорок: «Ой, не беда, что вдовая, Зато – на все готовая» Или. «Вы не хмурьтесь, братовья, Уж со мною жить дивья». Частушечный ритм привычен для нее. Этим она берет и слушателя. Не случайно и Николай Рубцов, и Сергей Вику-лов в один голос говорят об успехе ее выступлений. «Самой яркой картиной того дня, – пишет Сергей Викулов, – запечатлевшегося в памяти, была вот эта: Ольга Фокина читает стихи. А между тем читает Ольга Фокина предельно просто, да, пожалуй, совсем и не читает (в смысле – не декламирует), а разговаривает с залом, как разговаривают деревенские подружки, встретившись у колодца. Не было в России и нет похожего на нее поэта, а это тоже признак подлинного таланта – непохожесть!» Религия поэта. Религия выражается почти любым поэтом не внешними формами стиха, не церковными мотивами и семантикой храма, а образностью, мелодикой. Любой традиционалист существует в определенном религиозном мире. И Православие Ольги Фокиной проглядывает в личной интерпретации природы, в отношении к семье, в любви. И в фольклорной песенной традиции она ищет объединяющее соборное православное начало. Мы видим если не религиозность в чистом виде, то поиски ее. Как и всякий крестьянин, как и всякая крестьянка старого деревенского уклада, Ольга Фокина – пуританка в поэзии. И это тоже несомненный признак религиозности. Чистота отношений. Расскажи Про Кижи! Ну, хотя б не подробно, а вкратце! Что за храмы стоят, Что за главы на храмах горят. Или же такой несомненно православный восторг: Пой, вселенная! Я воскресаю! Воскресаю, вселенная, пой! Хлеб от целой буханки кусаю, Запиваю – вприглядку – водой. А какое целомудренное, идущее от народного лада воспевание любимого: Был у меня соколонько Весел да ясноглаз. Там, где иному – полынья, Этому – мост и наст. Там, где иному – горюшко, Этому – трын-трава... Был у меня соколушко – Светлая голова. Вольному ему, резвому Сети я не сплела, Крылышек не подрезала, В клетку не заперла. Чула ночесь – из гнездышка Встал на рассвете, да В кою махнул сторонушку – Не поприметила... Таким бы стихам учить наших школьников, глядишь, и отношение к родному языку было бы иное, не хуже, чем во Франции. Наши западники, увы, не западные принципы отношения к традициям, к крестьянству, к национальной культуре перенимают, а, лишенные их корней, хотят при этом сами стать подобием их. И потому откровенно чужды своему народу, не любят его, презирают народный быт. Потому их культура повисла в пустоте, держится лишь на пародировании оригинала, насквозь вторична. Ни на один вопрос своего кумира Уистена Одена они бы не смогли ответить. Пора, наконец, русским писателям напрямую говорить и общаться с национальными гениями всех стран. Ведь те и в русских поэтах, допускаемых к ним, как правило, ищут национальное достоинство, традиционализм и уважение к своему народу. Тот же Оден даже Бродского: «Вообще же я более склонен рассматривать его как традиционалиста. Начать с того, что при любой возможности он выказывает глубокое уважение и приверженность к прошлому своей страны». Ему бы со стихами Ольги Фокиной познакомиться или Николая Рубцова, но, увы, кто будет переводить и представлять уникальных русских поэтов западному читателю? Вот из-за этого и падает интерес к русской поэзии во всем мире. То, что переводят, насквозь вторично по отношению к западной культуре, а наши жемчужины остаются им недоступны. Я пропущу несколько оденовских вопросов и остановлюсь на последнем, об отношении поэта к окружающему его быту, добавив и отношение поэта к природе. Это – самый сокровенный ольгифокинский вопрос. Быт ее поэзии – птицы и звери, ручьи и колодцы, народная кухня и привычная крестьянская работа. Природа в ее стихах – это не отдых пейзан, не взгляд из окна поезда, не тихое дачное пастернаковское наслаждение. Помню, как кипел Анатолий Передреев, смотря на известное фото Бориса Пастернака в сапогах на переделкинской даче: «А сапоги-то ему зачем? Свою жертвенность и убогость демонстрировать?» На самом деле та фотография после гонений на него из-за «Доктора Живаго» была политически сработана – под зэка. И, может быть, сам поэт был ни' при чем. Но не сталкивая столь разные галактики поэтов, хочу подчеркнуть, что те же кирзовые сапоги в поэзии Ольги Фокиной – естественная часть окружающего ее быта. Другой-то обуви после войны, кроме еще валенок, деревня не знала вовсе. Этот последний оденовский вопрос я даже разверну в некий критический сюжет. Ибо с него я и начинал статью. О приверженности Ольги Фокиной к деревенскому ладу. О чистоте ее жанра. Начинается сюжет с первого юношеского восторга перед окружающим ее миром. Такой же восторг мы найдем и у Рубцова, и у Шкляревского, и у Чухонцева, и у Примерова. Хорошо, положив подбородок в ладони, К солнцу майскому пятки босые поднять, И смотреть, как пасутся у озера кони, И себе выбирать молодого коня. Хорошо, ничего не желая на свете, Без пути и без цели скакать по лугам, И спугнуть задремавший в черемухах ветер, И задорную песню послать облакам... Это все – начало поэзии Ольги Фокиной, пятидесятые годы, жизнь в природном ладу. Такие откровения мы будем находить и позже, спустя десятилетия. «Где одни мои да волчьи отпечатаны следы...» Дальше с неизбежностью идет город, общение с городом, постижение города. Ольга Фокина поступает в Москву, в знаменитый Литературный институт. Этим путем шли все ее сверстники-поэты. Мать упрекает ее, как упрекали, очевидно, всех поэтов мира родители, видя в них будущих физиков, химиков, офицеров, кого угодно, но только не поэтов. Правда, материнские крестьянские упреки, увы, иные. Это уже проблема двух народов в одном народе, крестьяне и дворяне, это то, из-за чего произошла революция. При всей ее жестокости, при инонациональности верхушки революционеров сама революция была народная. Потому ее мистически приняли Николай Клюев и Александр Блок, Сергей Есенин и Андрей Платонов. 1 Один народ столетиями торговал другим народом. Простят ли негры когда-нибудь белым в США? Простят, когда придут к власти миллионы поклонников Фаррахана и с улыбкой вырежут сопротивляющихся белых. Так было и у нас. Остаточное сознание того, иного народа видно в словах, матери Ольги Фокиной: «Ты в низине родилась, в низине росла, И в низине б тебе поискать ремесла, – На крутом берегу все дороги круты, – , Беспокоюсь, боюсь: заплутаешься ты!..» Психология из «Хижины дяди Тома», книги, ныне проклятой бунтующими неграми. Но за весла садясь, я махнула без слов, И навстречу лучам заплескалось весло... А это уже психология иного поколения, ибо поколение детей 1937 года было еще и первым в истории России общенациональным поколением. Ни дворян, ни крестьян, ни попов, ни купцов – единая нация и в жертвенности, и в удаче, и в мужестве, и в предательствах, и в культуре, и в бескультурье. Пожалуй, сейчас, увы, в России рождаются вновь сословные, разделенные поколения. И дети Михалковых уже сейчас готовятся бить в лица кухаркиных детей. Увы, господа либералы, Америки у нас не получается. Из тоталитарного, но равенства, мы попадаем в колониальный феодализм. Но вернемся к нашему первому общенациональному поколению. Равному и в безотцовщине своей, у кого на фронте отцы погибли: у Ольги Фокиной, у Александра Проханова, у кого в лагерях: у Александра Вампилова, у Валентина Устинова и у того же Давида Маркиша. Тема отцов пришла уже в городе в поэзию Фокиной. Тогда же пришло понимание всей трудности материнской вдовьей жизни. Я помню соседей по тем временам, Которым короткое имя – война. Короткое имя, а память – долга. Безмолвна деревня – по трубы в снегах …………………………………… Идти по деревне куски собирать Мы сами решили: страшно умирать. И мать, наклонясь над грудным малышам, Сказала спокойно: «Ну что ж, хорошо!» Что стоило это спокойствие ей, Я знаю, пожалуй, получше людей. Была моя мама добра, но горда: За спичкой в соседи – и то никогда! …………………………………… И самую лучшую песню мою Я людям, соседям моим, отдаю. Но помню и этот, один изо всех, Несдержанный, к корке добавленный, смех. Безжалостный, сытый, ехидный смешок, Он ранил навылет, сквозь душу прошел. И тем, что живу я, и тем, что дышу, Я этому смеху, наверное, мщу... Вдруг пошли горькие, трагичные стихи. Ольга Фокина поняла, каким чудом сама жива, каким чудом страна жива. Сразу – и радость, и трагедия поколения безотцовщины. Спи, мой отец. Темна твоя могила, Но вся в цвету черемуха над ней. Эти прямо кузнецовские видения отца будоражат память поэтессы. Она еще помнит его уход на фронт: Когда в постельке с тополиным пухом, Проснулась я, крича: «Меня забыл!» – Но лишь ушанка свесившимся ухом Махнула мне с отцовской головы. И пока сама жива, все ее походы в лес, все встречи с куропатками и тетеревами вызывают новые мистические видения: Мой отец... он давно не с нами, Но когда поют петухи, Под босыми его ногами, Тихо-тихо вздыхают мхи …………………………………… Не в охотничьей лихорадке Он приходит к вам зоревать: Он встает из своей могилы Не затем, чтобы убивать. Так от своей собственной судьбы Ольга Фокина приходит к судьбе всего поколения, к судьбе таких, как она, горемык 1937 года рождения. Ее герой – это такой же, как Николай Рубцов, или Валентин Устинов, или Игорь Шкляревский, – сиротные барачные, детдомовские дети, последнее поколение, знающее тайну той Великой войны. Рос мальчишка далеко не неженкой, Матери, отца почти не помнил. Помнил он пожары, толпы беженцев, Мертвецов, которых не хоронят. Как мечтали эти сироты о руках папы, губах мамы, им не хватало нежности в детстве. Поколение, которому недодано любви. Все понимание прожитой эпохи пришло к Ольге Фокиной в городе, в Москве, в студенческие годы. И еще – острое чувство одиночества. Она не стала бороться за выживание в городе, не стала примерять на себя городской быт. И этим сохранилась. Даже сильные деревенские парни падали один за другим, а она жила – оставленным традиционным бытом. Ходила в магазины грампластинок, где среди джазовых мелодий выискивала записи русских народных песен. И ей плевать было, что на нее смотрели, как на деревенскую. Она такой и была. И отвечу я мальчишке: «Я, конечно, из деревни. И не скрою, раз спросили Из деревни из какой: Песни есть о ней и книжки, Есть о ней стихотворенья. И зовут ее – Россия! А откуда вы – такой?» Я отчетливо помню те времена пренебрежения деревней. Их прекрасно описал Василий Шукшин. И понимаю силу Фокинского вызова. Все эти приезды и переезды в города скоро перестали ее волновать. Она ценила свой уникальный мир северной деревни. Ты меня приглашаешь в Москву, Мол, довольно гостить у природы: Вон уж ветер сгребает листву Вон и тучи грозят непогодой. Но что могут знать москвичи о чарующем мире древнего лада? О подлинной свободе крестьянского духа? Им ли знать, что лишь здесь, наяву, Вдохновенье мое и свобода? Не грусти. Я приеду в Москву На последних двинских пароходах. Конечно, прошла и Ольга Фокина искушение Москвой. Даже стих пошел какой-то другой, эстрадно-исповедальный, кричащий, транспортный. Опять посыпались – птенцами из гнезда – На пароходы, самолеты, поезда, И полетели, понеслись за горизонт... Ах, осень, осень, расставания сезон! Нас ожидает общежитий суета, Нас ожидают необжитые места. Одних. – заводы, стройки, Других – пятерки, тройки, Тех – воинские части, Всех – во какое! – счастье Наверняка! Пока. Пока. Как это похоже на рубцовские рубленые стихи. «Я весь в мазуте, весь в тавоте...» или «Я забыл, как лошадь запрягают... ». Можно было и Ольге подключиться к подобной ритмике, обретая иную известность. Быстро опомнилась. Я не просто грущу, я – в печали великой! Вся душа извелась от невидимых слез: Без меня, без меня! – отцвела земляника. Без меня, без меня! – отзвенел сенокос. Мир еще живой народной поэзии манил Ольгу Фокину своими созвучиями, отвращал от городской культуры. Может, Ольга Фокина принесла себя в жертву уходящей России? А может, сохранила красоту, которой еще долго будут подпитываться люди. Я из дому ушла, чтобы «стать человеком», Почему ж так домой «в человеки» влечет? Сделан выбор и уже навсегда – в пользу той первичной народной культуры. Она знала о существовании другого, шумного мира, но те – другие, неспособны были понять ее мир гораздо более, чем она – их кумиров. «Дуньку-то можно было послать в Европу», да еще и поразить Европу, как бывало не раз, от Плевицкой и Шаляпина до простого крестьянского парня Гагарина. А вот верхушечно-западной нашей интеллигенции уже навсегда недоступен был мир русской народной культуры. Скорее ее могли бы оценить английские эстеты. У Ольги Фокиной всегда в наличие и стойкость, и самоуважение, и гордость за знание того сокровенного, чего лишены многие. Ключ народной поэзии откроет ей и Пушкина, и Лермонтова, и Некрасова, и Блока. Одуванчики облетают, Колокольчики зацветают, Скоро на колос рожь пойдет. Молодаюшка-малодая, Что-то нежное напевая, Горсть за горстью травинки жнет Да в плетеный пестерь кладет; Может быть, еще лет семьдесят назад быть бы Ольге Фокиной дивной народной сказительницей, ворожеей или плакальщицей. Что не пустое это дело – говорит весь крестьянский вековой опыт. Кому рыбу ловить. А кому и славным бахарем быть. И даже в лагерных зонах славным завиральщикам-рассказчикам почетные места выделяли и по-своему берегли. В любой среде, любому народу – нужно и золотое слово. А сколько из народной поэзии некогда сочиненных такими же Фокиными и Беловыми настоящих жемчужин вышло? А сколько в нашем веке первостатейных талантов от Николая Клюева до Михаила Шолохова из народных низов вышло? Так ли просто приблизить разговорный северный язык к языку поэзии? О, как я жизнь люблю! Мне утро рассказало Губами облаков и голосами птиц, Что радость так близка, и счастья так немало, И столько для пера нетронутых страниц. Но на пасторали в русской деревне конца XX века долго не удержишься. Пастораль сладка слуху, как малина рту, но в малиннике можно встретить и зверя? И так с неизбежностью рушится трудовой, тяжелый, но радостный мир деревни. Сначала уходят вдовы, свидетели войны и лишений, взвалившие все труды земные на себя. Пожилая вдова, вдова Рубит. Рубит в лесу дрова. Мужа нету еще с войны, Поразъехались все сыны. ...Но лес качнулся вкось, и сердце оборвалось... Затуманилась голова, Закачалась, как ель, вдова. Тихо ткнулась руками в снег... Вот и кончился человек. Потом уходят уже деревни, тонут Матеры, исчезает весь крестьянский былой мир. Исчезает и пасторальный тон в стихах Ольги Фокиной. А вместе с этим миром как бы и затухает ее поэзия. Принимать что-то новое – нет ни желания, ни сил. Три огонька в стылой темени светятся. Три – из былых тридцати... «Скоро и эта деревня изнетится...» – Кто там изрек? Погоди! Вскользь равнодушное слово уронено, В самое сердце разя. Ладно. Ничто. Извиним постороннего, Непосторонних – нельзя! И уже долготерпеливая поэтесса русской традиции готова повторить слова своего рано погибшего друга и сверстника Николая Рубцова: Не купить мне избу над оврагом И цветы не выращивать мне... Всегда есть утешение в русской культуре, которая готова отдать народу то, самое сокровенное, что сама столетиями брала у него. Русская культура стала последним прибежищем народного русского духа, угасающего в деревнях и предместьях. Давно уже себе в духовные наставники Ольга Фокина выбрала не Пушкина и Лермонтова, высоко больно, не дотянуться, не стать вровень, на них она лишь молилась, а равнялась на Александра Блока и Николая Некрасова. Они как бы свои в народном ладу. Ничего из себя мы не строим, В нашем теле обычная кровь. Мы прийти из некрасовских «Троек», Из некошеных блоковских рвов. Мы из тех, кто и предан, и продан, И схоронен был тысячи раз! Но и все-таки мати-природа Отстояла и выбрала нас... …………………………………… Нам во все терпеливые годы, Хоть какой из веков оживи, Снилась Синяя Птица Свободы, Золотая Жар-Птица Любви. Много ли потеряла поэтесса Ольга Фокина, оставаясь посланницей народного слова в мир русской поэзии конца XX века? Сузился ли ее поэтический мир, помещенный в достаточной степени вне мировой книжной культуры в еще живое фольклорное богатство? Недавно в беседе со мной Татьяна Глушкова заметила: «Малая родина» характерна для крестьянского элемента, ограничивающего свой взор, дух родной околицей, а подчас и эдаким горделивым хуторянством... Те, кого прежде назвали бы «крестьянскими поэтами», не случайно получили почти такое же имя – «деревенские», «деревенщики»... Чутко «поновленное» имя не указывает ли заведомо на замкнутость и тематики и географии? Безбрежное «крестьянское море», плескавшееся по всей России и бившее в границы ее, раздробилось как будто на «отдельные», разрозненные деревни, обмелело, вмещаясь в стенах сиротливой избы...» Может быть, Татьяна Глушкова и была бы права, говоря о сужении имперской горизонтали певцов деревенского лада. Но не учитывается при этом глубинная историческая вертикаль. И то, что эта «сиротливая изба» – может быть, последняя в мире. Отсюда и ее всемирность. Плач по уходящему, память исчезающего своей уникальностью обретают всечеловеческую значимость. А не было бы интуитивного чувства близкой потери, так и Ольга Фокина, может быть, не взяла бы на себя роль хранительницы родного очага. Роль, на которую и многие мужики не решились. Много говоря о народной сокровенности, дарованной ей, о красоте и душевности ее песенного слова, мы как бы замыкали ее поэтический мир в некий монашеский обряд. Но, ответив так подробно на последний вопрос Одена, адресованный к неизвестным поэтам, мы добавим еще один, почему-то упущенный английским классиком XX века. О любви в поэзии. Ольга Фокина поразила нас своим златоустьем, спела свои сокровенные песни, но неуходящая боль какой-то одной огромной любви то тайком, то скороговоркой, а то и во весь голос прошла через всю ее поэзию. То исчезая на какой-то длительный период, то заявляя о себе вновь. Я бы даже составил один небольшой сокровенный интимный сборник ее стихов о любви. Об одной любви... Это тоже сюжет для литературного критика. Ты пишешь о хранительнице традиций, о поэте народного природного лада, а рядом мысль, не забудь соединить сквозь время ее «Алую любовь». Еще в 1956 году появились совсем необычные для нее и проникновенно личные строчки: Лес да лес... А за лесом что? Море ли? Горы ли? Грусть да грусть... А за грустью что? Радость ли? Горе ли? Верно, радость – ведь ты придешь, Пусть мы с тобой и спорили. Дум беспокойных уймешь галдеж... Скоро ли? Скоро ли? …………………………………… Снова стихи о тебе пишу – В меру ль они? В пору ли? Жить бы как люди... А я ищу. Славы ль ищу? Позора ли? Неоднозначность заявляется сразу. Друг ли? Вор ли? Счастье ли? Горе ли? Ольге еще нет 20 лет. Но уже выбор сделан в главном, в творчестве. А в жизни? «Самый лучший, самый милый. Обладатель хитрых пут». Но где он? Уж дрожу: не тот ли голос? Не встречать ли он идет? Жизнь идет, ожидание затягивается. Любовная лирика стала обретать конкретное имя. Алеша, Алешенька, так хорошо чередующееся с Аленушкой, Оленушкой. «Ау!» – у рта ладошеньки, Из-за, из-под сосенушки... «Ау, ау, Алешенька!» – «Иду, иду, Аленушка!» Стоскнулось и покликала, в лесу и губы встретились, ее – ему ответили. Но было ли это? Топор, не глядя – за пояс, Мелькнул между березами, За ветками, за лапами Пропал, как капля, в озере. Вот так и «кануло, и минуло» то лето 1969 года с земляникою. И минуло... да кануло ль? Утишь себя, прислушайся! Услышишь необманное, В глуши души живущее. Давно не молодешеньки, Давно – по двум сторонушкам. «Але-Але-Алешенька» «Ay, ay, Аленушка...» Так и звучит из года в год «Ал-ал-алая, алено-алешенькая любовь». «Скрипы, скрипы!» – в гости к Аленьке. Где-то там, в средине волока, Ходит-мерзнет возле елок он Терпеливо дожидается, Ожиданием согревается. Заманивает, втягивает в себя песенно-сказовая мелодия Фокиной, но, увы, не ходит, и не мерзнет, и нет его опять – Аленьки. Вот уж верно, «зря я маму не послушала»... И опять, в иные годы, на другие речные мотивы, встречаем мы долгожданного необретенного Аленьку. Здравствуй, речка Паленьга, Золотое донышко! Под мосточком-бревнышком Не таись. От тебя мы с Аленькой В разные сторонушки, В разные сторонушки Разошлись. Очаровывает и завораживает слово, вязь прямо расписная по буквам, понимаешь, почему великий русский песенник Михаил Исаковский так нежно отнесся к стихам Ольги Фокиной, увидел «какое-то своеобразное родство» с ее поэзией. А по-человечески, по-читательски жалеешь лирическую ли героиню или саму поэтессу. Думала доверчиво: Время – переменчиво... Что меж нами реченек Протекло! Только с того вечера – Каюсь, делать нечего, Мне ни с кем из встреченных Не тепло. Замечательная, земная женская любовь. Не смываемая ни речкой Паленьгой, ни временем, ни стихами. Так и идут пятидесятые, шестидесятые, семидесятые годы. Много стихов о любви неназванных, и все то река разделяет, то берега, и вдруг опять знакомое: Я хожу сюда неспроста – Здесь Алепушкины места: И Аленушкин бережок, И Аленушкин камешок. Но колдун на бессрочный срок в волчью шкуру любимого обрек. И ищет уже Аленушка волчьи следы, и уходит сама с горя на дно... В шею врезался ленты жгут, И давно по мне свечи жгут Во родительском во дому Что же нет тебя? Почему? Можно все свести к известным фольклорным мотивам, но не перепевы сказок, не иллюстрация картины вспоминаются, а след затаенной поэтической любви, беды, горести. И никак ее не отпеть, не выговорить. И уже от той алой любви остается лишь счастье ускакавшее. Счастье мое ускакавшее, здравствуй! Дай – обмою твои копыта! Голову дай – обниму, гривастую, Поцелую глаза незабытые. …………………………………… Мне грустящей, не останавливаться. Чтоб не пить из копытца водицу, Не вспоминать ни ржанья, ни топота, Чтобы со мной не посмел делиться Братец Аленушки горьким опытом... А след любимого опять оборачивается следом быстроногого неуловимого серого волка. Как много волчьих следов в поэзии Ольги Фокиной. Чистая и грустная любовная лирика. Тема серого волка. Тема островка. Тема Аленушки. А потом уже, спустя годы стихи к детям. Вся любовь переносится на них. Потому и поэма для детей «Аленушка» названа, как память об алой любви. Из поколения «детей 1937 года» ее творчество я бы назвал самым светлым. Она не давала себе скулить. Ни когда в годы войны собирала милостыню по дворам, ни в деревенском быту, ни в одиночестве, ни в литературной борьбе. Она не боялась никогда тяжелой поклажи. Провожая в последний путь Василия Шукшина, она и в посмертных стихах о нем писала о том, во что верила сама, об ответственности за всех, о деяниях, за которые воздается, о поклаже непосильной русского мужика. Сибирь в осеннем золоте. В Москве шум шин. В Москве, в Сибири, в Вологде Дрожит и рвется в проводе: «Шукшин... Шукшин...» …………………………………… Не думали, не видели, На что идет Взваливший наши тяжести На свой хребет... Поклажистый? Поклажистей – Другого – Нет. Впрочем, и сама Ольга Александровна Фокина, родившаяся в сентябре 1937 года, ладная, стройная, улыбчивая женщина из таких же покладистых и непокладистых. На таких женщинах издавна вся Русь стоит. http://mspu.org.ua/recense/5361-druge-prochitannya-klasika.html ЮРІЙ КИРИЧЕНКО ДРУГЕ ПРОЧИТАННЯ КЛАСИКА Рецензии Редактор Tue, 10 Jan 2012 18:17:30 +0200 Книжки років перейденихЮРІЙ КИРИЧЕНКО, член Президії Конґресу літераторів України ДРУГЕ ПРОЧИТАННЯ КЛАСИКА Потяг „Київ – Дніпропетровськ“, набираючи швидкість, мчав крізь ніч. Ледве встиг облаштуватися в купе, як у двері постукала молода симпатична провідниця з ямочками на щоках. Не відмовляючись від запашного чаю, на всяк випадок обмовився: „Оце б ще добру книжку, то епіграф до мого відрядження був би, як мовив класик, „на рівні вічних партитур.“ „Спробую вам зарадити: є – свіжа столична преса. А художню бібліотечку три дні, як поповнили… Хоча… Вас що цікавить? Бестселери? Сучасні детективи чи, так би мовити, книжки років перейдених?“. „Несіть усе, що маєте. А там побачимо…“, – була моя відповідь. З палітурного розмаїття в око впала ошатно видана книжечка невеличкого формату. Дещо притерті корінці свідчили: читали і – не раз… Серце тенькнуло. Оце так зустріч! Крізь м’яке матове світло очі, не напружуючись, вихопили: Абрам Кацнельсон… „Осінні грона“… Пам'ять майже автоматично констатувала далі: Київ, видавництво „Дніпро“, 1979 рік. „Це – з наших букіністичних надбань… Книга цікава і повчальна. Таких нині мало“, – підсумувала провідниця, відраховуючи здачу. Але я її вже не слухав, провалюючись у минуле, у той часопростір, коли одержав поштою від Абрама Ісаковича, схожий на цей, примірник з дарчим написом... Читав книжку, ніби стояв обличчям до вогню. Під таким, коли не помиляюсь, заголовком ґазета „Літературна Україна“ 5 вересня 1980 року видрукувала мою рецензію на „Осіннє гроно“. Тодішній заступник редактора „ЛУ“ Борис Гончаренко мав смак до поезії, умів працювати з авторами… Перериваючи творче „вгрузання“ в спогад, відкрив довідник „Письменники України“, який завжди подорожує зі мною на далекі відстані, і, овва, не знайшов там поета А. Кацнельсона в, роками вивіреній, ніші. І лише в самому кінці видання, в підрозділі „Члени Спілки письменників України, які живуть в зарубіжних країнах“, серед авторитетного списку імен, які відкривала поетка Емма Андієвська, наткнувся на стислі рядки, що буквально обпалили душу: „Абрам Ісакович Кацнельсон народився 1 січня 1914 року в місті Городні Чернігівської області. Закінчив Київський університет. Учасник Великої Вітчизняної війни. Нагороджений орденами та медалями. Зараз живе в США. Автор збірок „Краплі сонця“, „Ряст“, „Передній край“, „Погожі дні“, „З тобою поруч“, „Посеред бурі“, „Літа мої“, „Бурштин“, „Атоми душі“, „Осіннє гроно“, „Монологи“, „Спалахи“, „Очима пам’яті“ та ін.; книжок з теорії та критики поезії „Краса і сила віршованого слова“, „Правдива іскра Прометея“, „Про поезію і поетів“, „Любов моя – поезія“ та ін. Лауреат премії імені М. Рильського“. Роздумуючи про природу літературної творчості, Олесь Гончар писав: „Хтось, здається, Потебня, зауважив, що слово в художньому творі, окрім прямого предметного значення, має ще свій стилістичний ореол, але й увесь художній твір може променитися таким ореолом“. Ці рядки пригадалися над книгою вибраних поезій Абрама Кацнельсона, до якої увійшли кращі твори відомого письменника. Написані переважно в різні літа і досить рельєфно відбивають рух пошуку, розкривають думки, почуття і враження поета, якими виповнювались обрії його мистецьких зацікавлень. Відтворюють кардіограму часу, відчуту і зафіксовану не стороннім спостерігачем багатьох подій, а їх активним учасником. Не випадково ж бо народилися у поета рядки: „Доки рух я відчуваю, то і серце ще живе“. Прагнення творити, бути корисним і потрібним людям, ні на мить не покидає ліричного героя збірки, бо така вже у нього вдача, так велить йому обов’язок громадянина, який „жити звик обличчям до вогню“. Поет переконаний, що „не всі розгадані ще тайни“, не всі зроблено відкриття. Для цього треба працювати і працювати, дошукуватися першоджерел, першовитоків істини. А життя не стоїть на місці. Кожен день висвітлюється новими ґранями, являє нові знахідки, але, разом з тим, – і нові турботи. Цей ритм людина сприймає як найвищий знак мудрості, краси, творення, але все частіше і частіше її охоплює „Тремке чуття своєї тимчасовості“. Чого б це? Чи не в передчутті якихось катастроф живе планета, – задумується поет. Та нараз відкидає цю думку: „Ні, ні, то життєлюбства ненасить, То плід його не знаної ще скорості, Яка приходить на порозі старості, Коли і мить боїшся загубить“. Інколи мить може дорівнювати життю, її рух, її плин стають визначальними для людської долі. То як же не схилятися перед нею, як її не цінувати, не дорожити нею? Адже людське життя справді миттєве, якщо не означене добрими ділами, звершеннями, творчістю: І, може, мудрості то вищий знак, як зрозумієш: найдивніше диво – це життя… Ніяк вже очі не надивляться, і руки не наробляться ніяк! Праця, пристрасне слово поета звернені у майбутнє, перейняті тривогою за долю сучасного світу. Заради щасливого прийдешнього він воював, боронив Вітчизну, задля цього і дума грониться, і пісня. Світла тональність домінує у вірші „Горобина“ над відчуттям осінньої негоди: хоча й „примеркнув зір, кволіше стало тіло“, але ж серце поета б’ється молодо й заклично, а, отже, життя і боротьба тривають. І дарма, що „Війне й моя недавня осінь пізня, а там ще і зав’южиться зима. Та поки грониться і дума, й пісня – ні відцвіту, ні відсвіту нема…“ А. Кацнельсона давно ваблять до себе полотна Куїнджі, „цього, в життя закоханого, грека“, його відчуття краси, розуміння мистецтва. Може, саме тому вірш „Куїнджі“ відкриває своєрідність „погляду“ А. Кацнельсона на світ і творчість, погляду, перейнятого гармонійним началом краси й духовності: Такі, як він, маєтностей не мали. Лишилися з красою нерозлучні його полотна… А ще учні, учні… Картини й учні… А хіба це мало? А. Кацнельсон стверджує мистецтво наступальне, сповнене віри в свою силу. Чимало рядків у збірці навіяні роздумами про покликання митця, його роль і значення у суспільстві. Поет не легковажить словом, ощадливо ставиться до художньо-зображальних засобів, прагне висловитись лаконічно, але своєрідно, щиро й небуденно. Полюбляє він строгу форму, стрункі сюжети. Організовує вірш витончено й невимушено, як може це зробити лише митець, за плечима якого солідний літературний досвід. Жага творення й на мить не полишає поета. Він прагне зацікавити, схвилювати читача, веде його за собою, відкриваючи дивосвіт життя слова. Герої поезій А. Кацнельсона прості й щирі люди, їм віриш, з них намагаєшся брати приклад. „Не в форматі“ сучасних одописців постає Христофор Чорноус (вірш „Похорон Христофора Чорноуса“), який загинув у бою з денікінцями: „Нічого ще тоді не знав про Христофора Колумба Й про новий – десь ним відкритий світ. Та що про океан? Не чув тоді й про море. Всього лиш тільки п’ять я встиг прожити літ. Зате вже знав про Христофора Чорновуса: в повіті нашім він очолював ревком.“ Це – рідкісний момент, коли тогочасна політична заанґажованість не руйнує цілісності поетичної тканини, хоча і ставить, десь глибоко в підтексті, під сумнів ідеологічну невідцвітність „епохальних істин“. У статті „Кардіограма вірша“ А. Кацнельсон свого часу стверджував: „В емоційній мові майже кожне слово має свою інтонацію. Інтонація – це ніби жест і міміка слова. Особливо важливе її значення в поезії. У вірші кожне слово має свою інтонаційну самостійність. Інтонація завжди осмислена. В поезії вона є ніби посередником між змістом і звуковою організацією вірша“. Це положення, гадаю, можна віднести і до поезій „Осіннього грона“, де саме інтонація, тон вислову так багато важать: Не дай же, вогню, щоб взялись морозом байдужості уста мої і розум… О вогню мій, гори, гори, гори! Про війну нашими поетами написано немало. А. Кацнельсон теж звертається до цієї теми, по-своєму оригінально, правдиво й переконливо. Учасник Великої Вітчизняної, він добре знає безкорисливість солдатської дружби, велич подвигу, драму воєнного лихоліття. Полемізуючи з автором декоративно-шаблонного вірша на воєнну тему, поет з болем у серці говорить: „Я чув, казали: „Глянь, вписалася війна в поля оці й ліси“. І ця конкретність їм здавалася вінком новітньої краси. А я ж і досі чую в тиші цій, як стогне зранена земля. Ніколи, ні, війна не впишеться в оці ліси, в оці поля!“ Особливо серед творів А. Кацнельсона, звернених у минуле, хотілося виділити вірші „Дорога Київ – Яготин. Село Борщі“, „Три сонети про партизанські будні“, „Я – Планета“, „Дружинам загиблих на війні друзів“ та інші твори, в яких, і справді, чується „стогін зраненої землі“, голос пам’яті і любові поета. Привертають увагу й ліричні мініатюри А. Кацнельсона, представлені у розділі „Лапідарій“. У керченському музеї, на одній з давніх античних плит, поет побачив напис – „Лапідарій“. Так виник вірш про влучність і точність мови, лапідарність вислову: „На білих плитах так не густо слів. То на обмеженій, мов аркуш, площі рядки писали тільки найдорожчі, на кожнім заощаджуючи слові, бо важко їх на брилі мармуровій різцями карбувать… Отож недарма про мову віршів кажуть: лапідарна“. Справжньою лапідарністю вирізняються такі поезії, як „Життя“, „У гаї“, „Джерела“, „Про смерть“, „Умирають фронтовики“ та інші. Приведу, як приклад, один вірш повністю: Юнак і дівчина… і зорі… і каштани… рука в руці – і дужче серця стук. Одні зберіг би в світі я кайдани – кайдани сплетених любов’ю рук! Завершується збірка рядками: „Ото такий твій шлях, людино: Які висоти не бери – Стає подолана вершина Підніжжям вищої гори“. Книга вибраних поезій А. Кацнельсона „Осіннє гроно“ – це ще одна подолана творча вершина, до якої ішов поет упродовж усього свого життя. Книга, прочитана вдруге через багато літ, між вечірнім і ранковим чаєм у купе потягу, засвідчила незглибиму силу поезії, надихнула на роздуми. Уже ступаючи на перон Дніпропетровського залізничного вокзалу, який зустрічав прибулих пасажирів бравурною музикою, пригадався мені поетичний семінар у Дніпропетровську, на якому, уже тоді, будучи живим класиком, Абрам Ісакович учив нас, молодих новобранців від літератури, штивного ставлення до слова і серця, наголошуючи на тому, що і те, й інше – з сокровенної скарбниці людства, і вимагають до себе окремішньої уваги, особливої толерантності. Таким і запам’ятався мені Абрам Кацнельсон – автор книжок з років перейдених, чий прах покоїться сьогодні за океаном, про існування якого він, як зізнається в одному з своїх віршів, не знав за браком літ… Талант істинного достойника карбованих строф і по смерті належить усім, хто шанує кодекс честі, а також, певна річ, не байдужий до поезії та її доленосних творців. м. Київ, вересень 2011р.